Шепиловский Александр Ефимович

Глава 8
Сегодня эксперимент. Владимир — хмурый, губы поджаты, неразговорчив. Что это, неуверенность? Но Юлия сказала мне, что наоборот, значит Володя в форме и уверен в благополучном исходе, он мысленно перепроверяет проделанную работу. В лаборатории собралось человек двадцать. Владимира это раздражало, хотя он и знал, что это не любопытные, а люди, желающие проверить созданную ими аппаратуру и заинтересованные представители других институтов.
В специальную мини-камеру положили килограммовый брусок свинца. Многослойный люк со множеством срезов проводов и каналов для циркуляции жидкого гелия закрылся. Включились криогенные и эмиссионные насосы и уже через минуту степень разреженности вакуума достигла одной стотысячной миллиметра ртутного столба. Вот это скорость! После этого включилась глюоно-кадмиевая установка, затем монотонно запел гиперонный излучатель. Разреженность в камере сравнялась с пустотой межзвездного пространства. Теперь высокий вакуум засоряли лишь атомы свинца, отрывающиеся со своего прародителя — свинцового бруска. Ну и, конечно, вакуум еще пронизывали космические лучи и вездесущие нейтрино, в нем также были электромагнитные и гравитационные поля. И тогда за окончательную очистку взялся генератор поля первичности.
Наступил самый ответственный момент перескока энергии ядерного поля атомов свинца в ка-спираль и обратно. Лица у всех строгие, казалось, никто не дышал, жуткая тишина. И меня вдруг охватил страх. Сейчас случится нечто невероятное, брусок распадется на атомы, которые тоже развалятся и тут же мгновенно образуются вновь, но уже не в атомы свинца, а в другие атомы. Предвидеть и предсказать, какое вещество «слепится» из разрозненных частиц, было невозможно.
— Всякая абракадабра может быть, — еще вчера говорил Владимир.
Разумеется, при полном распаде килограмма вещества выделится колоссальная энергия, всю Атамановку снесет с лица земли, но было точно известно, что эта энергия перейдет в вакуумную энергию, а в момент возвращения «исчезнувших» сил она пойдет на создание нового вещества.
Напряжение достигло предела. До распада осталось секунда, полсекунды… воображение рисовало нечто фантасмагорическое, что-то должно произойти, измениться. Но ничего не произошло, ни грома, ни молнии, ни треска, ни писка.
— Вот и все, — спокойно и тихо сказал Владимир, пуская воздух в шлюзовые камеры. Но прежде чем открыть люк, проверили показания приборов, способных по излучению, по спектру, по радиоактивности хотя бы приблизительно определить состав нового вещества и зарегистрировать вредные побочные явления. Приборы ничего не показали.
Владимир открыл люк и заглянул в камеру.
— Вижу симпатичный шарик.
Робот юркнул в камеру и достал величиной с грецкий орех желтовато-бурый шарик, который на глазах покрывался слоем инея и хлопьями снега. Он интенсивно излучал холод. Добрыня натянул термостойкие перчатки и положил шарик на чашу весов. Как и следовало ожидать — ровно килограмм. А потом за шарик взялись специалисты. Температура его оказалась минус 264 градуса по Цельсию. По физическим свойствам он был похож на металл, но не тепло —, и неэлектропроводен. А с определением химических свойств зашли в тупик. Ни атомов, ни молекул. Спектр явно не выраженный, ни одному химическому элементу и близко не подходит. Кто-то высказал предположение, что это одна гигантская молекула или даже новый, устойчивый трансурановый элемент.
Эксперимент повторили, но вместо свинцового бруска в камеру положили старинную, двухкилограммовую гирю. Результат тот же — двухкилограммовый сверххолодный шар. Поставили мешочек с песком — шарик. Банку с водой — все тот же шарик. Вроде бы ясно и понятно, из разных материалов получается всегда одно и то же вещество, можно заканчивать. Но Владимир с Добрыней упорно день за днем продолжали получать из камней, земли и разного хлама шарики всех калибров, начиная от макового зернышка и кончая величиной с арбуз, да еще ворчали, что нельзя сделать шар большего размера — в люк не пройдет. Их не очень-то интересовала структура нового вещества — эксперименты проводились не для этого, их интересовал механизм распада и синтеза, превращения и перераспределения энергий в малых объёмах, изменения в этих объёмах свойств обычного пространства. Обрабатывая результаты, Владимир с Добрыней были довольны и стали поговаривать о возможности спасти и вернуть на землю звёздных скитальцев Потапова и Попова.
Но тут началось нечто необъяснимое и невероятное. В один из дней в камеру положили семикилограммовую березовую чурку. Повторные опыты ни у кого интереса не вызывали, поэтому в лаборатории были все свои. Все шло как обычно, без грома и молнии, без писка и треска. Робот стоял наготове, чтобы прыгнуть в камеру за очередным шаром. Но из распахнутого люка раздалось яростное мяуканье, прямо кошачий рёв. Владимир остановил робота, заглянул в камеру и отпрянул назад. Лицо его было удивленным и глупым, он, казалось, потерял дар речи и поманил нас пальцем. Мы заглянули в камеру. По глянцевито-серому дну метался громадный кот, оставляя за собой красные пятна. Увидев нас, кот остановился, нервно подергал укороченным хвостом, с которого капала кровь, лёг и принялся лизать кончик окровавленного хвоста.
— Это уже не бегемот, — растерянно проговорил Владимир и полез в камеру. Он подал мне кота, кончик хвоста у которого был срезан как бритвой. Рана была свежей и кровоточила. Юлия принесла медицинский пластырь и наложила его на рану. Кот жалобно мяукал. Огромный котище, прямо рысь.
— Хвост только что обрублен, — сказал Добрыня. — В камере должен быть его конец.
— Нет там ничего, — ответил Владимир. — И шара тоже нет, — и утащил кота на весы. Ровно семь килограммов. Березовая чурка превратилась в кота! Немыслимо! Но по виду, по повадкам это был котенок. И что-то в этом котенке было знакомое, где-то мы его видели.
— Да это же наш Бонифаций! — воскликнул Тока.
Маленького котенка Бонифация притащил неделю назад сердобольный Тока. Котёнка приняли. У него всегда были и блюдечко со сливками, и матрасик, и ящичек с песком, за которым следил Тока. С котенком любили позабавиться солидные мужчины и представительные женщины, он был смешным и игривым. Кто-то в первый же день наступил ему нечаянно на лапку и он немного прихрамывал.
Действительно, этот искусственный кот был очень похож на Бонифация, и прихрамывал на ту же переднюю лапку, толь уж не в меру большой. А настоящего Бонифация в лаборатории не было. Поискали его, не нашли, и отправились искать по институту. Котенок исчез.
— Мистика, — проворчал Добрыня. — Неужели этот котище и есть наш Бонифаций. Тогда вообще дьявольщина получается.
Вернулись в лабораторию, а там наш маленький Бонифаций играл с синтезированным котом — значит, дремал где-нибудь в кутке. Схожесть животных была очевидной: кончики ушей черные, на лапках белые пятнышки, рисунок и количество серых полосок на туловище одинаково. А главное, мордочки — не отличить. Котят немедленно отправили на экспертизу для установления их анатомической и физиологической идентичности.
Предположение подтвердилось. Кроме того было установлено, что это одна особь одного возраста в двух экземплярах, различающихся лишь массами тел.
— Доэкспериментировались! — сказал Добрыня.
— И это замечательно! — не удержался Владимир.
— Получите еще одного Бонифация, — подсказал я.
— Обязательно! — крикнул Владимир и приволок откуда-то опять березовую чурку. Мы надеялись, что она превратится в кота. Однако при том же режиме и в тех же условиях получился знакомый нам желтовато-бурый, холодный шар. И сколько еще ни пробовали — только одни шары. Пробовали и на второй день, и на третий, но коты больше не получались.
Химический состав шаров по-прежнему не могли определить, это было качественно новое образование. Что ж, при особых условиях родилось и особое вещество. Оно изучалось. Некоторые сотрудники — любители пеших походов на природу — использовали самые маленькие шарики в качестве переносных холодильников. Кинешь горошину в склянку — и в рюкзак с продуктами, все заморозит.
Сознание не принимало появление на свет Бонифация. Не массовый ли это психоз? Но котище всегда был у всех на виду, жизнедеятельность его организма зарегистрирована приборами, он существовал объективно.
— Скажи, Саша, честно, — спросила меня Юлия на занятиях. — Бонифаций — это проделки Владимира?
— Нет, Юля. Он от меня ничего не скрывает. Ты же видишь, как он сам поражен и растерян.
— О, это такой артист. Будет преданно смотреть тебе в глаза и говорить «да», а сам прекрасно знает, что «нет». Но я верю тебе. Помни о нашем разговоре, ничего не надо скрывать.
В шесть утра меня разбудила трель видофона. Вызывал Владимир. Он был в явном замешательстве:
— Саха, жми в институт!
Сахой он меня еще не называл.
— Что случилось? Ведь этакая рань.
— Заводи свой агрегат и жми! Неужели не понятно.
Я освежил голову холодной водой и на мопеде помчался в институт.
Скрестив руки на груди, Владимир задумчиво стоял возле раскрытого люка камеры.
— Полюбуйся! — он показал рукой на люк.
На дне камеры лежал круглый и выпуклый, ограненный прозрачный кристалл. Рядом валялась обыкновенная кувалда.
— Я пришел снять показания кристогеля, — рассказывал Владимир. — В коридоре услышал глухие звуки, похожие на удары. Зашел в лабораторию, удары сразу прекратились. Я крикнул, кто здесь стучит? Молчок. Обогнув «Аленушку», увидел раскрытый люк, а в камере вот это произведение. Сразу вызвал тебя. А кого же еще? Ты для меня самый близкий и доверенный. А теперь давай в камеру следствие наводить.
Грани кристалла при освещении играли красками, переливались и сверкали.
— Это алмаз, а точнее — бриллиант, — сказал Владимир и сосчитал грани. — Пятьдесят шесть. Классическая бриллиантовая огранка. А ну-ка, — он обхватил алмаз и поднял его. — Ого, килограммов сорок будет. А в люк он не пройдет. Так и есть. Замечательно!
— Ты думаешь, кто-то был в камере? — не только был. Он и алмаз этот сумел получить, и Бонифаций его рук дело. Интересно, зачем ему понадобился такой большой бриллиант? Не учел, бедняга, что в люк не пролезет, вот и хотел его кувалдой расколоть и вытащить по частям. А я помешал. У этого человека очень высококачественные мозги. Надо его обязательно найти. Нам с тобой найти, понимаешь, и никому другому. А то могут по-всякому истолковать его поступок, могут и преступление усмотреть, могут и воровство энергии приписать. Обидят, накажут. А мы с ним по-свойски поговорим, он должен быть добрым баламутом, мы поймем друг друга. Ты в сыске не специалист?
— Не специалист.
— Я тоже. Что ж, приступим к расследованию.
Умора этот Владимир!
Внутренняя полость камеры совершенно не оставляла никаких следов, к ней вообще ничего не приставало. На бриллианте тоже следов не было.
— Надо вытащить его, — сказал Владимир и схватился за кувалду.
— На ручке могут быть отпечатки пальцев, — напомнил я.
— Это не по нашей части.
Он размахнулся и ударил кувалдой по алмазу.
Бриллиант раскололся на две неравные половинки. Владимир торжественно поднял палец:
— Факт первый: преступник — так будем условно называть его — был слабосильный, не мог разбить.
— А, может, кувалда синтезировалась вместе с бриллиантом?
— Нет и нет. Этот инструмент из нашей мастерской. Но проверим.
Мы вынули из камеры половинки бриллианта и кувалду и унесли в свой шкаф. Владимир сказал, что нужно обследовать лабораторию и найти следы. Дал мне огромную лупу и сам тоже принялся за поиски. Где-то откопал два волоска. Завернул их в пленку и положил в карман. Задумался. А мне стало смешно:
— Расследование зашло в тупик?
— Ни в коем случае. И перестань смеяться! На наших у меня подозрений нет. Это был чужой. Будем караулить его по ночам, он обязательно еще придет.
— Надо собаку-ищейку, — осенило меня.
— Ищеек у нас нет, у нас просто собаки и собачки.
Дождавшись прихода в мастерскую людей, Владимир спросил, сколько у них кувалд?
— Две, — ответил мастер. — Но одна куда-то исчезла. И это очень престранно.
— Надо найти ее.
* * *
Весь штат мастерской добросовестно искал кувалду. Облазили все закутки и закоулки. Мне даже было стыдно, что кувалда лежит у нас в шкафу, а люди ищут ее. Ничего не найдя, они были в величайшем недоумении, куда она могла запропаститься. А Владимир был доволен:
Теперь ты убедился, что кувалду взял наш слабосильный преступник, чтобы разбить алмаз. То-то. Будем караулить и брать его.
Первую половину ночи, спрятавшись в приборном отсеке, дежурил я. Потом приходил на смену Владимир и сидел до утра. И так несколько ночей подряд. Преступник не появлялся. Всегда невыспавшийся, перестав делать гимнастику, я стал быстро утомляться, напала вялость. На тренировках по боксу это заметили, забеспокоились. Ко мне пришли медики и поставили своеобразный диагноз: бессонницей не страдаю, но по своей инициативе мало сплю. И сказали, чтобы я немедленно прекратил ночные бдения. А Владимир как всегда носился и был неутомим.
— Ты вообще когда-нибудь спишь? — спросил я его.
— А как же. Тут прикорну, там упаду, не очень часто, зато по системе йогов — мгновенно и намертво. Какое сегодня число и месяц?
— Представь себе, тоже не знаю. Не слежу за календарем.
— Тебе простительно, тебе можно и век забыть. А я-то!
Узнали число и месяц у Добрыни. Владимир покачал головой:
— Обалдеть! Но ничего, Шурка, скоро мы заживем нормальной жизнью, дай только с проблемами разделаться: для начала найдем преступника и разберемся с Бонифацием и бриллиантом, потом научимся управлять перемещением, обязательно спасем Потапова и Попова, выясним, почему бегемота тянет именно к тебе, и последнее, узнаем. Как ты появился у нас и почему я воскрес на Никишихе.
Мне было не до смеха, но я рассмеялся. Совсем немножко осталось.
— Ты же говорил, что чем больше проблем решаешь, тем больше их становится, значит, решим эти проблемы, а новых-то еще больше станет.
— Именно так, Шура!
— Когда же тогда отдыхать?
— А на самом деле, Шурка, когда?
И мне вдруг стало жалко Владимира. Ведь он работает на износ, гробит свое здоровье. Неужели никто не видит? Я высказал свое опасение за здоровье друга Добрыне. Тот успокоил меня, Владимиру ничто не угрожает, организм его давно приспособился к такому ритму, это работа не по принуждению, это его потребность и радость.
И все-таки я сказал Владимиру, что ночные дежурства пора прекращать, и что, в конце концов, это никакого отношения к спасению Потапова и Попова не имеет. Владимир, как ребенка, погладил меня по голове:
— Дорогая моя Сашенция, у нас все имеет значение, у нас нет мелочей, мы должны все знать и быть готовыми к тому, что в камере вдруг окажется инопланетянин.
Инопланетянин не объявился, но появилось нечто другое, продвинувшее наше следствие вперед. Трехкилограммовый камень превратился в длинную, толщиной с оглоблю змееподобную штуковину. Она была слегка шершавой, темно-каштанового цвета, упруга и эластична. Подумали, погадали, что это такое и отправили на экспертизу. Заключение экспертизы было интересным: штуковина состояла из кератина — белкового вещества, этой основной субстанции, из которой состоит волос. А по строению и по процентному составу азота, серы и других элементов это был волос с головы человека.
— Она действительно похожа на человеческий волос, — сказал Добрыня, — если его увеличить в тысячи раз. Очень странное совпадение!
Владимир молчал, но по глазам его я видел, что он чрезвычайно доволен и о чем-то догадывается. Было видно, что ему не терпится поделиться со мной своими соображениями. Когда представилась такая возможность, он горячо заговорил:
Никаких странных совпадений нет! Это самый настоящий человеческий волос. Улавливаешь закономерность? Живет на свете котенок Бонифаций — и вдруг появляется абсолютно точная, только более массивная его копия. И у бриллианта есть свой прародитель, оригинал — маленький бриллиантик, возможно, снятый с перстня. И у этого гигантского волоса обязательно есть обыкновенный маленький волосок такого же химического состава. Что можно предположить? А то, что наш славный башковитый преступник умеет каким-то образом посылать в камеру «Аленушки» информацию об атомарном и энергетическом устройстве организма или любого тела. И на основе этой информации из разрозненных частиц распавшегося вещества создается копия того же организма или тела. Ясно?
— Что-то фантастикой попахивает.
— О, боже! И кто это говорит! А как же в хромосомах на молекулярном уровне заключена вся информация о будущем организме. Тут тебе закодированы и рост, и цвет глаз, и характер, и все инстинкты. Хочешь ты или не хочешь, но будешь расти и развиваться согласно этой информации, и то нее зависит, быть тебе красавцем или уродом, человеком или страусом. Это, конечно, грубая аналогия. А преступник наш нашел способ передавать информацию на более высоком уровне, на уровне элементарных частиц. Но не могу понять: почему он утаивает свое открытие?
— А Добрыня, Юля и другие, думаешь, не возмущаются, когда скрываешь от них свои дела?
— Сашу-у-ля! — Владимир погрозил пальцем. — Не равняй меня с ними. Я просто не хочу, чтобы мне мешали и контролировали. Исправлюсь, Шурка.
— Исправляйся прямо сейчас. Давай расскажем про алмаз.
— Так сразу, без подготовки, нельзя. Я еще самого главного не сказал. Этот большой волос знаешь чей? А? Не догадываешься? Ну? Нашего преступника, вот чей!
Он думал, что ошарашит меня. А мне опять стало смешно. До чего же забавный. Умница, такие сложнейшие научные проблемы решает, а ведет себя как мальчишка. Детективом заделался и рад радешенек.
— Преступника?! — деланно изумился я. — Так это какая же у него голова? С Титовскую сопку?
— Нарочно тупость свою показываешь? Не надо, не проймешь. Итак, мы знаем, что наш преступник слабосильный, из чего можно заключить: он маленького роста и веса.
— А может, он однорукий, ведь силенка тоже не та будет.
— Ох и язва ты! Но знай, что одноруких у нас нет. Оторванные в какой-нибудь аварии рука или нога за полгода отрастают вновь.
— А голова?
— Что голова? Послушай, Шурка, ну хватит тебе издеваться. Я же серьезно говорю. Так, идем дальше. Теперь мы знаем, что преступник рыжекаштановолосый. Может, он и не рыжий, но я уже определился. А ты обратил внимание на срез волоса? Он вроде как сломан, из чего можно заключить, что в организме преступника нарушен обмен веществ. Но поскольку нормальный человек до этого не допустит, значит, он не совсем нормальный или слишком молод в том смысле, что плюёт на свое здоровье, как ты, например, плевал, когда ночами дежурил в отсеке. Теперь мы подошли к главному.
Владимир развернул пленку с найденными им в лаборатории двумя волосками. Светлый волос он откинул, а второй стал внимательно разглядывать в сильную лупу. Лицо его засияло.
— А что вы на это, Лександра, скажете? На, посмотри.
Маленький волосок при разглядывании в лупу был похож на полученную в камере змееподобную штуковину, точно такого же цвета и также сломан у основания. Владимир смачно чмокнул губами и сам понес большой и маленький волосы на экспертизу. Через полчаса он вернулся.
— Пляши, Шурка! Оба волоса принадлежат одному человеку — мальчишке лет тринадцати — четырнадцати.
— И ты всерьез думаешь, что он сотворил Бонифация и алмаз?
— Он, Санек.
— Пацан?
— Да, пацан. Удивляться тут нечему. Наша шпана мозговитая, развитая. Мальчишки и девчонки…постой, ведь девчонки — не шпана?
— Володя, ну что ты к слову цепляешься.
— А то и цепляюсь, что узнать хочу. Тока! Где Тока? Когда надо, сроду его нет. Ладно. Так вот, Санечек, у детей не такое мышление, как у нас, у взрослых, они видят то, чего мы не замечаем, они заострят внимание на том, на что мы вообще внимания не обратим. Порой у нас не хватает нахальства и смелости, мы боимся показаться сами себе безумными, видим всякие нелепости, нас останавливают всякие условности, а для ребенка нет никаких условностей, он все видит четко и ясно. Поэтому изобретения его в виде игрушек бывают сногсшибательными, на что у нас, заумных, просто ума не хватит. В прошлом году, например, девятилетняя девочка сделала себе говорящую куклу, которая однажды заявила, что она тоже женщина, тоже хочет испытать счастье материнства и поэтому отправляется в страну маленьких человечков Глюйту, где-то в подземных лабиринтах Индии. И убежала. И уже семь месяцев ее найти не могут. Между прочим, следы ее обнаружены на южных острогах Гималаев. Сказка? Ничего подобного — факт. А девочка та была сильно расстроена уходом куклы и больше уже не могла сделать новую. Озарение ушло, ниточка потерялась. А вот классический случай. Тринадцатилетний Майкл из Австралии погиб при взрыве самодельной игрушки. И нашли у него еще одну игрушку: между стоек на воздушных подшипников крутится колесико, сто шесть оборотов в секунду. Ни двигателя, ничего. А крутится оно уже полсотни лет. Впору в вечный двигатель поверить. Машинка, несомненно, получает откуда-то приток энергии. Похоже, что Майкл, сам того не ведая, открыл неизвестный нам вид энергии. К чему я тебе все это толкую? А к тому, чтобы ты понял и поверил. Что наша любимая шпана все что угодно может сотворить и что этот рыжекаштановый пацан нашел гениально простой способ «лепить» из распавшегося вещества любые копии. Теперь вспомни, не видел ли ты где-нибудь его?
— Он же в лаборатории часто торчал. Неужели не замечал?
— Мне было не до разглядываний. — в институте мы спрашивали всех подряд о мальчике с темнокаштановыми с рыжеватым отливом волосами. Многие его видели, но не знали, кто он и откуда. Каждый думал, что мальчик с кем-то пришел, он никому не мешал, в ногах не путался и под горячую руку не попадал. За что же гнать его? Владимир поручил мне обойти школы в Атамановке и поискать там. Потом вдруг спохватился:
— А где Тока? Товарищи! Граждане! Господа! Где Тока?
Тока иногда имел способность выныривать на свое имя из самых неожиданных мест.
— Я здесь! — крикнул он и свалился откуда-то сверху. Узнав, кого мы ищем, он просиял. — Знаю. Это Хавренок. Если он вам нужен, то идите на Заречную, там домик, похожий на колокольчик — увидите.
— Зачем Хавренок приходил сюда? — спросил Владимир.
— Смотреть, учиться. Любознательный мальчишечка, о ваших экспериментах расспрашивал. Я ему все без утайки объяснял и показывал.
— Молодец, Тока! Ты очень хороший и нужный человек!
Тока разомлел от похвалы, его, наверное, редко хвалили.
Положив бриллиант в забавную сумку с выстреливающими ручками и ножками, мы с Владимиром отправились на Заречную улицу искать домик колокольчиком. А Хавренок собственной персоной шел нам навстречу по другую сторону громадной клумбы. Я толкнул Владимира локтем и сказал, что это наш преступник.
— Так быстро? Никогда не поверю. Эй, Хавренок!
Мальчик остановился.
— У нас есть для тебя сюрприз, — улыбнулся Владимир. — Иди сюда.
Хавренок хотел дать стрекоча, но, поколебавшись, обогнул клумбу. Вблизи я разглядел его получше. Самый обыкновенный мальчишка, ничего гениального в нем не было, лицо круглое, нос вздернут, кончик его облуплен, глаза серые с чуть набухшими веками, на подбородке — царапина.
— Ты знаешь нас? — спросил Владимир.
— Ты — главный пространственник, а он дядя Саша из двадцатого века.
— Какой я главный. Пойдем в тот скверик, познакомимся.
Мы расположились в плетеных креслах вокруг овального столика. Владимир вынул их сумки половинки бриллианта и сложил их вместе.
— Узнаешь?
Хавренок кивнул головой и опустил её.
— Ты, конечно, прости нас, что мы раскололи его. Но ведь ты и сам хотел кувалдой разбить его. В люк-то не проходил, а? Малость не рассчитал? Бывает. Что ж, алмаз твой, можешь забрать.
Маленький экспериментатор с недоверием смотрел на нас.
— Почему вы не ругаете меня? Я тратил без спросу энергию.
— Что толку от ругани, — пожал плечами Владимир.
На гранях алмаза было много царапин, оставшихся от полировки — на маленьком-то бриллиантике их и в лупу не разглядишь — но это не мешало лучам света отлично преломляться в гранях, которые играли всеми цветами радуги. Очень красиво! Хавренок подвинул к себе сверкающие половинки. Неужели Владимир так и отпустит его?
— Зачем тебе такой большой алмаз? — спросил я.
— Чтобы Васька не хвастал своим большим топазом.
— Причина уважительная, — сказал Владимир. — Ты собираешь минералы?
— Да, с пяти лет. У Васьки камней меньше, но дядя привез ему из Бразилии вот такой топаз, — Хавренок показал пальцами размер и форму яйца, — и моя коллекция сразу обеднела. Поэтому я решил заполучить в нее большущий алмаз.
— Понятно. Но зачем тебе понадобилось создавать Бонифация? Я про нашего котенка говорю.
— Какого котенка? Не знаю. Я с животными дела не имел.
— Тогда непонятно. Скажи, ведь у этого алмаза есть прародитель, оригинал, маленький бриллиантик?
— Да, я снял его с перстня. Разрешение у тети Глаши спросил.
— А у нас в лаборатории живет котенок, тоже оригинал, потому что однажды в камере вдруг создалась его увеличенная копия. Ты, как единственный пока специалист по созданию копий, скажи, как это произошло?
— Очень просто. Значит, котенок залез в трубу и в момент распада вещества оказался перед флуктонной пушкой, которую я установил в той же трубе. А пушка выстреливает флуктонами одновременно с распадом.
— Флуктонная пушка? — настороженно переспросил Владимир и неожиданно взревел. — Ну конечно же флуктоны! Мать честная, какие мы кретины! — он сжал кулаки и скрипнул зубами, потом обмяк и в каком-то оцепенении уставился в землю.
Тут я немного отступлюсь — как раз представился случай рассказать о планкеонах. Планкеоны — это удивительные замкнутые образования, это сверхминиатюрные «черные дыры», те же мини Поты-Попы. Их называют еще брызгами дозвездной материи, которые остались от Большого Взрыва, называют и спящими частицами. Массы их невелики, какие-то тысячные доли грамма. Но зато плотность у них — потрясающая, она выражается числом с десятками нулей тонн в кубическом сантиметре. Планкеоны не взаимодействуют с веществом, поэтому беспрепятственно пронизывают его. Но, существуя во времени, они подвергаются постоянному воздействию полей и, изредка открываясь, рождают частицы, тем самым пополняя во Вселенной вещество, которое убывает, перетекая в гравитационное поле. Планкеоны есть всюду, и в межзвездном пространстве, и в центре Земли, и даже внутри нас. Они немыслимо малы: планкеон в сравнении с электроном все равно, что пылинка в сравнении с земным шаром. Но один планкеон при раскрытии рождает миллионы квадральонов частиц, в его сверхплотном виде сконцентрировано колоссальное количество энергии, против которой термоядерная реакция — сущий пустяк.
В двадцать первом веке на Земле ощущался недостаток энергии. Хоть уже и работали термоядерные электростанции и громоздкие солнечные установки, продолжали сжигать и уголь, но энергии не хватало, особенно на транспорте — не было нефти, не было топлива. На машину, на самолет термоядерный реактор не поставишь. Всем до чертиков надоело экономить энергию. Но уже к тому времени велись поиски планкеонов. Больше ста лет ушло на то, чтобы научились их находить, транспортировать, хранить и вскрывать. Были катастрофы, были жертвы, но без этого планкеоны бы и по сей день были бы лишь теоретическим предсказанием. Еще десятки лет понадобились, чтобы создать первую планкеонную батарейку. Наконец наладилось их массовое производство. Батарейка, величиной с копеечную монетку, много лет движет огромный океанский лайнер, пока его не спишут на лом. А для машин эта «монетка» была почти вечным двигателем. Машина, изготовленная из прочных титановых и вольфрамовых сплавов, изнашивалась, а батарейка продолжала жить, ее ставили на другие машины. К тому времени научились извлекать энергию из вакуума, но в транспорте планкеонные батарейки были незаменимы.
При вскрытии, планкеон, наряду с обычными частицами, порождал новые, доселе неизвестные квантовые частицы — флуктоны. Пронизывая толщу вещества и взаимодействуя с его атомами, они несли информацию о микроструктуре того вещества и использовались в исследовании структуры элементарных частиц, а также в дефектоскопии. Из-за простоты и дешевизны получения флуктонов — планкеоны даром поставляли их как побочный продукт распада — они нашли применение в детских игрушках. Улавливаясь специальными накопителями, флуктоны хранились в них, как энергия в аккумуляторах, а когда нужно было, то порциями выстреливались, причем расходимость пучка легко регулировалась. Пройдя сквозь тело, флуктоны несли в себе пространственную запись строения тела — и в шаровых иллюзинорах, наполненных неоном или ксеноном, возникали удивительные картины. В какой-то степени это можно было сравнить с калейдоскопом, только вместо меняющихся узоров из разноцветных стекляшек здесь возникали живые, объемные и увеличенные изображения прозрачных жучков, паучков и различных предметов, всего того, что просветили флуктоны.
Хавренок, узнав от Токи про эксперименты по распаду вещества, решил использовать флуктонные накопители для получения алмаза. Взаимодействие флуктонов с веществом очень сложное, только специалисты могли рассчитать перераспределение энергий и прочие релятивистские явления при этом. Мальчонка, конечно, не был таковым, но сообразил, что имея информацию об атомарном и энергетическом устройстве какого-либо тела, флуктоны дадут информационный импульс для создания из разрозненных частиц распавшегося вещества в момент появления «исчезнувших» сил копию любого, пронзенного флуктонами тела. Хавренок кое-что изменил в схеме накопителя и увеличил его мощность, преобразовав в флуктонную пушку многоразового действия. А по ночам тайно экспериментировал в лаборатории. Он рисковал жизнью, но мальчишки такого возраста, да тем более одержимые какой-нибудь идеей, думают о жизни меньше всего.
Безусловно, Владимир хорошо знал флуктоны, поэтому сообщение Хавренка буквально ошеломило его — это же так очевидно и так просто!
Наконец, Владимир встряхнулся и вышел из оцепенения:
— Земля еще вертится? Что в мире творится! Ты молодчина, Хавренок! А мы недоумки. А я главный. Где пушка?
— На месте, в трубе. Я всегда прихожу за ней, а взять не могу. Вы же ночью караулите.
— Вот что: пойдем в лабораторию. И ничего не бойся.
Мы едва поспевали за Владимиром. Перед входом в институт он остановился, бросил сумку под ноги и прыгнул в газон. И, сидя на корточках, что-то искал в траве. Мы с Хавренком недоуменно переглянулись. В это время застрекотал кузнечик. Владимир мгновенно среагировал на звук, изловчился и поймал кузнечика на лету в кулак.
— Зачем? — вырвалось у меня.
Вместо ответа я увидел хитрую рожицу с приставленным пальцем к губам.
В лаборатории был один Добрыня, собравшийся уже уходить.
— Хочешь фокус посмотреть? — остановил его Владимир.
— Устал я от твоих фокусов, — мрачно ответил тот, но видя, что Владимир возбужден и чем-то взволнован, Добрыня согласился посмотреть фокус.
Я думал, что друг мой первым делом достанет флуктонную пушку и обследует ее, но он решил отложить это удовольствие, он решил сначала проверить пушку в действии.
— У кого нитки есть? — спросил он. — Так и знал, что ни у кого. Нищета проклятая! Хавренок, у тебя волосы все равно секутся, дай взаймы один волосок, — он вырвал с головы мальчика длинный волос и обмотал им кузнечика, прижав лапки к туловищу. — Теперь не ускачет. Возьми его, Хавренок, и положи на то место, где лежал бабушкин бриллиантик. Делай все сам. Разрешаю.
— Что?! — вскричал Добрыня. — Как это сам?
— Успокойся, он умеет. А мы проследим.
— Опять расход энергии! Для развлечений? — повысил голос Добрыня, хотя явно был уже заинтригован и возмущался скорее для порядка.
К «Аленушке» подходило множество коммуникаций, кабелей, волноводов, но особо выделялась массивная, обвитая калачами труба, соединяющая камеру с генератором поля первичности. Мальчик сунул руку в один из овальных вырезов на трубе и оставил там связанного волосом кузнечика. Владимир швырнул в люк камеры какой-то тяжелый прибор, сказав, что тот уже свое отслужил и больше не нужен. А заодно притащили из шкафа кувалду и, со словами «для большего эффекта», тоже кинул ее в камеру. И внимательно следил за Хавренком, включавшим аппаратуру. Мерно загудела автоматика. Раз, два, три — готово!
— Ты хочешь сказать, что… — неуверенно начал Добрыня, но Владимир не дослушал его.
— Именно хочу. Сам убедись, — он кивнул на открывшийся люк.
На дне камеры лежал величиной с ягненка зеленоватый кузнечик — целый кузнец, обмотанный волосом-бечевкой. Владимир вытащил кузнечика и стал развязывать волос.
— Ускачет, — предупредил я.
— Шурик, не думай, что увеличенный в тысячу раз ты станешь силачом. Раздавленный весом своего тела, ты будешь лежать пластом и не пикнешь. И эта животинка тоже.
Освобожденный от пут кузнечик, действительно, был неуклюжим. Не то что бы прыгать, он даже подняться не мог.
— Куда теперь это бедное насекомое девать? — спросил Хавренок, с жалостью глядя на обессиленного кузнечика.
— Эту махину как-то и насекомым-то неудобно называть. Подарим его энтомотологам, будут кормить и ухаживать.
Хавренок попросил свой большой волос-бечевку на память и немедленно получил его.
— Наваждение! — подал, наконец, голос Добрыня. — Каким это образом?
Вместо ответа Владимир запустил руку в вырез трубы, достал маленького кузнечика, а потом нащупав пушку, осторожно вынул ее. Это был матово-черный конический цилиндр с идеально отполированным передним торцом. На другом торце — пучок тончайших иголок, накрытых прозрачным, защитным колпачком.
— Володя, — простонал изнывающий от нетерпения Добрыня и вдруг рявкнул. — Вовка, паразит, сколько можно издеваться!
Владимир рассказал о Хавренке и флуктонной пушке.
— Надо же! — удивился Добрыня. — Какая простота! А перспективы! Вы представляете, какие перспективы. А говорят, чудес не бывает. Но почему большой Бонифаций оказался с обрубленным хвостом?
— Да просто не весь хвост попал под пучок флуктонов, потому его и «срезало».
— Совершенно верно. Такие глупые вопросы задаю. Но флуктоны вместе с моделью пронзили также и часть туннеля, по крайней мере, низ его и стенку камеры, значит должны образоваться и их копии в виде вырванных кусков.
— Туннель и камера сделаны из мезофтирилла, мезоатомы которого прозрачны для флуктонов.
— А раз нет взаимодействия, то нет и информации, — как преподаватель на уроке физики поучительно закончил я.
— Спасибо, — невозмутимо ответил Добрыня. — Теперь буду знать.
Владимир усмехнулся, а Добрыня на секунду прикрыл ладонью глаза:
— Затмение находит. Но «фокус» хороший! Будем знакомы, Хавренок! Поздравляю тебя. А сейчас, как хотите, я включаю видофон.
Скоро в лабораторию вбежала Юлия, потом торопливо вошел Тарас, за ним Захар с Архипом, другие сотрудники, и еще, и еще. Народу было — как на пожаре. Удивлялись, улыбались и хвалили маленького экспериментатора. Два раза включали «Аленушку», получили четырехкилограммовую изюмину без косточек и еще одного Бонифация, на этот раз Бонифация маленького, меньше мышки. Котенок-крохотуля, весом в двадцать граммов, на потеху всем мяукал, бегал и играл бумажками.
Я с удивлением смотрел на этих умных серьезных людей, вдруг ставшими детьми, безалаберными и доверчивыми, будто и не было никакой дисциплины, ни начальника, ни подчиненных, ни старших, ни младших — все равны. У всех один праздник. Что хотят, то и творят, веселые и смешные. Тем не менее порядок есть и дело делается. Туда бы нашего ретивого администратора на перевоспитание, чтобы забыл слова «нельзя», «не положено», «запрещено». Нормальный человек сам прекрасно знает, что — «можно», а что — «нельзя».
Смущенный вниманием Хавренок, сказал Владимиру, что в старину за это награждали, поэтому нельзя ли пополнить его коллекцию минералами?
— Внимание! — поднял руку Владимир. — Наш Хавренок просит получить для своей коллекции минералы. Исполним его просьбу?
Все дружно закричали, что нужно исполнить. И каждый предложил в качестве модели воспользоваться своим украшением, у кого брошь, у кого перстень, браслет… Понадавали разных драгоценностей. Мальчик отобрал понравившиеся ему камни, а все изделия из металла отложил в сторонку, сказав, что они не нужны, потому что они — не минералы.
И «Аленушка» заработала. Сначала в качестве исходного материала брали землю на улице, потом упростили: ставили в камеру банку с водой, а потом и вовсе упростили — лили воду прямо из шланга. И всем это очень нравилось.
— Примитивно, но как здорово! — ликовал Владимир.
Вместо воды из камеры вынимали килограммовые изумруды и топазы, аквамарины и сапфиры. Глаза разбегались от обилия красок и причудливости форм. Это были несметные сокровища, о которых не могли мечтать ни короли, ни раджи, ни фараоны. Но никто в этих необычных драгоценностях никакого богатства не видел, это были просто мастерски обработанные, изумительные по красоте камни. Кто-то сказал, что золотой самородок тоже минерал, и сбегал за ним домой. Пример оказался заразительным, один за другим стали вспоминать, что у них дома тоже есть какие-то минералы и сразу бежали за ними. Гора камней и кристаллов росла. Чего только не было здесь: опалы, рубины, аметисты… Даже были минералы с Луны, Марса и колец Сатурна. Такой уникальной коллекции мог позавидовать бы любой музей. На получение копий образовалась очередь, которая быстро превратилась в толкучку. Кто-то полез без очереди, очередь сразу загалдела и завозмущалась: «В порядке очереди!» Ощущение было знакомым — будто опять побывал в своем веке.
Из энергоцентра сделали тревожный запрос: куда уходит такое огромное количество энергии? Они вынуждены будут скоро отключить подземную макаронную фабрику. Тарас объяснил причину расхода энергии и вдруг опомнился:
— Кажется, мы перевыполнили и перестарались!
Раздался дружный хохот. А я получил удовольствие, будто просмотрел хорошую развлекательную программу.

Комментариев нет:

Отправить комментарий