Шепиловский Александр Ефимович

Глава 3
Владимир был уверен, что экспериментально докажет существование ка-спирали Ковыльченко. Любое тело, оказавшееся в этой всепроникающей спирали, должно было изменить свои координаты в пространстве и во времени. Но количественных оценок пока что незавершенная теория предсказать не могла. Владимира обескураживало то, что «перепрыгнув» через четыре века, я а пространстве не переместился. Требовался эксперимент.
Владимир многое объяснял мне на низшем уровне. Вроде бы простой вопрос: что такое пространство? Пустота? Но пустоты в природе нет, разве что она существует условно. Пространство отнюдь и не вакуум. Вакуум давно научились возбуждать, из него сначала выбили кванты, затем – атомы и антиатомы, и стали получать колоссальную энергию за счет аннигиляции полученного вещества и антивещества. А из пространства ничего не выбьешь, ничего не вытянешь. Но вещество и энергия каким-то образом влияют на него: искривляют, возмущают, изменяют его геометрию. Ума не приложу, как можно эту условную пустоту искривить. Однако мы это постоянно чувствуем на себе, ведь кривизна пространства есть ничто иное, как гравитация, то есть тяготение. А выверни, по словам Владимира, пространство наизнанку – вот тебе и антигравитация. Когда люди проникли вглубь элементарных частиц, то пространство начало выдавать свои секреты. Оно, оказывается, еще и какую-то особую структуру имеет – для меня темный лес. Попробуй, например, постигнуть физический смысл одного сантиметра, не имеющего ни массы, ни объема, ни энергии – ничего. Это всего лишь расстояние, длина. А фактически этот сантиметр в такие дебри квантовой природы поля заведет, такое навытворяет, такие претерпит изменения, что, в конце концов превратится в пару частица-античастица, то есть в вещество.
— А ка-спираль – это кусок пространства, закрученный в спираль? – спросил я и для наглядности очертил пальцем в воздухе витки.
— Нет, это потому что при фазохстоссии пространства энергогеометрический уровень дельта-насслоений флуктавций планкеона с возрастающей периодичностью конпликцирует с низа-гофектом…
Я торопливо сказал, что все прекрасно понял и дальше объяснять не надо. И подумал, что питекантропу было бы легче понять электротехнику.
— Прости, Санек, я малость загнул, — и Владимир стал объяснять на самом низком уровне. Но я все равно ничего не понял.
Бегемот по-прежнему жил у меня. Кучерявый Святополк организовал отличный уход за ним: установил мощный кондиционер, создал запасы африканского корма. На квартиру приходили из школы мальчишки и девчонки, кормили бегемота, обливали водой – был сделан специальный сток – убирали комнату. Кто-то принес сиамского кота, кто-то хомяка и даже фазана. В общем, я теперь жил в зверинце.
Тока с убийственно-кислой физиономией говорил мне, что о пропаже бегемота нигде никаких сообщений нет и, будто был в этом сам виноват, спешил уйти с глаз.
— Забирай бегемота! – потребовал я от Владимира. – Ты слышал, что Святополк сказал? Животное без водоема погибнет. Неужели нельзя сделать запрос по первому каналу связи?
— Можно, Саша. Но нельзя.
— Ты – ненормальный!
— В самую точку, Шурка, попал. Кто же мне ненормальному поверит, что такая живая туша с неба на балкон свалилась. Скоро Тока узнает, у кого пропал бегемот и обрадует нас. Потерпи немного, Санек.
И я терпел. Добрыня, с недоверием относившийся к подготовке эксперимента, сам того не замечая, вникая в его суть, заинтересовался и честно признался Владимиру, что тот, вероятно, получит ка-спираль.
— Теперь будешь помогать? – спросил Владимир.
— А разве я не помогаю? Удивительная способность не замечать ничьей помощи. Да, а что у вас там с консультантом за бегемот живет?
Откуда он узнал о нем?
— Да так, — пожал плечами Владимир, — приблудился какой-то из пространства, — и еще сильнее пожал плечами, увидев подошедшую к нам Юлию.
— Серьезно, так и приблудился? – спросила девушка почему-то меня и вопросительно вскинула огромные серые глаза.
Я покраснел, потом вспотел и замямлил:
— Да, да, он это… откуда-то взялся, прямо на балконе.
— Я думаю, что бегемот из ка-спирали, — сказал Владимир и артистически хлопнул себя в грудь. – Ей-богу!
Добрыня безнадежно махнул рукой – трепло. Юлия тоже потеряла всякий интерес и болезненно поморщилась. Не будь рядом девушки, я бы убедил Добрыню, что мы говорим правду, но при ней я ничего с собой поделать не мог, становился дурак дураком. А теперь в ее глазах еще и треплом стал.
— Я же говорил: не поверят, — Владимир нарочно сделал плаксивую гримасу. – Ничего, Шурик, завтра мы отдохнем, я давно обещал тебе.
На следующий день он разбудил меня рано утром:
— Вставай, лежебока! Все бы дрыхнуть тебе. Едем отдыхать.
— Володя, где ты научился так грубо разговаривать?
— Так я по-народному. Специально вашего Шолохова читал, Шукшина, Проскурина. Здорово писали.
Внизу нас ждали два мышонка.
Остановились мы в живописном месте на берегу горной речушки Никишиха. Журчала по камешкам вода. Прохлада бодрила. Собрали валежник, развели костер. Пробовали ловить рыбу – рыбы не было. Пекли картошку. Обжигаясь горячими картофелинами, Владимир причмокивал грязными от золы и сажи губами и показывал большой палец – вкуснятина. Умудрился испачкать и нос, и щеки. Потом затащил меня в воду. Мы барахтались, брызгались, а вода холоднющая. Владимир визжал и громко смеялся. А мне такой отдых никакого удовольствия не доставлял. Выйдя из речушки, я устало повалился на землю. А друг мой бегал, прыгал, кувыркался и гоготал. Мне оставалось лишь удивляться, откуда у него столько энергии. Неожиданно он замер с поднятой ногой, глаза у него расширились и застыли, кончик языка заелозил по нижней губе. Это означало, что нашло просветление, такое у него бывает – щелкнет что-то в голове, и вспыхивает новая мысль.
— Колоссальная идея! – прошептал он и, осторожно опустив ногу, посмотрел на часы. — Ах, как жалко. Только разотдыхался. Конец отдыху.
— Может, объяснишь?
— Тебе – обязательно. Перлингуляция адрофикса при субкаклуссе…, — стоп, опять загибаю. Не знаю, как по-другому. В общем, я нашел способ расколоть ка-спираль, что подтвердит ее существование. Кое-что уточню, изменю и тогда…, — он хлопнул ладонями и зажмурился. — Уф! В путь, Шурка! Мы сегодня хорошее дело сотворим.
У меня было дурное предчувствие, ног отговорить Владимира от задуманного было невозможно. Работал он как под гипнозом. Про обед, конечно, забыл. Я принес ему холодную телятину и горячие пирожки с грибами. Он не притронулся к еде. Добрыня о чем-то спросил его раз, другой и, не дождавшись ответа, оставил в покое. Юлия, видимо, уже имевшая опыт, с улыбкой поднесла ко рту Владимира стакан с кефиром, и тот, продолжая чертить и что-то бормотать, с помощью девушки выпил все до дна. И губы не вытер. Юлия, как ребенку, вытерла их сама.
Составленные уравнения Владимир отправил в вычислительный центр, который располагался тоже в Атамановке. Получив бланк с результатом вычислений, он покосился на меня, потом боязливо прикрыл один глаз, а вторым вперился в бланк:
— Все верно, Сашок. А тут, м-м…заковыка. Впрочем, это несущественно.
Мы разбирали аппараты, меняли контакты, некоторые схемы выбрасывали и монтировали новые. Не заметили, как опустела лаборатория. Стало темнеть. Я напомнил об ужине, но Владимир так посмотрел на меня, что чувство голода моментально исчезло.
Большую часть пространства лаборатории занимала вакуумная камера «Аленушка». Это было уникальное инженерное сооружения в виде многослойного цилиндра диаметром девять метров; в камере получают сверхглубокий вакуум, там достигается температура почти абсолютного нуля. Но главное назначение «Аленушки» — это в малых масштабах изменять геометрию пространства.
Для завершающей операции Владимир залез в крохотный блок-отсек, вроде шлюзовой камеры, где находился энергетический узел. Согнувшись, он ловко орудовал плазменной фигурной отверткой, меняя мезонные контакты.
И тут случилось непоправимое! Диафрагмированный люк блок-отсека вдруг молниеносно и бесшумно закрылся. Я отшатнулся и, пораженный, увидел, что предметы в лаборатории теряют очертания, вибрируют и размазываются по пространству. Одновременно с этим я почувствовал невесомость, быстро перешедшую в неземную тяжесть. Не знаю, сколько продолжалось такое состояние, может секунды, а может и минуты, пока не пришло все в норму. Я непроизвольно глянул на стереодисплей, который зловеще светился – и ужас охватил меня. Кажется, я закричал: блок-отсек соединился с главной камерой «Аленушки» и сейчас в нем образовался сверхглубокий вакуум, в котором космический холод за мгновения высасывает из тела все тепло до последней калории. Владимир, милый Вовка! Я представил себе его ледяное тело и чуть не потерял сознание. Из почти шокового состояния меня вывел затухающий ореол стереодисплея, в глубине которого сверкали красные цифры – три тысячи градусов. Врет дисплей или мне почудилось. Я вырубил питание и, убедившись, что блок-отсек изолирован от основной камеры, до отказа включил автономное реле. Люк открывался медленно, впуская в отсек малыми порциями воздух. На меня пахнуло жаром. Из одной крайности в другую – Владимир не замерз, он сгорел. «Аленушка» превратилась в крематорий. А вот и серый пепел на дне, все, что осталось от моего друга. Ничего не соображая, в каком-то оцепенении я собрал пепел в стеклянную банку и куда-то поставил ее. Другой на моем месте забил бы тревогу, да это и нужно было сделать, но я был настолько потрясен смертью Владимира, что ничего не соображал. Не помню, как покинул лабораторию и приплелся домой. Но хорошо запомнил бегемота, я стоял и машинально чесал ему за ухом.
Впервые я столкнулся со смертью в этом устроенном мире. Аварии и несчастные случаи здесь чрезвычайно редки, неизлечимых болезней нет, люди умирают от старости – это естественно и не страшно. Но молодой, здоровый, жизнерадостный... В полной прострации я опустился на диван и бестолково отвечал на вопросы пришедшего в гости Святополка. Тогда он стал с кем-то разговаривать по видофону, после чего загнал бегемота в дальнюю комнату и закрыл ее.
Первыми ко мне прибежали встревоженные Захар и Архип. И я даже удивился, мне казалось, что они люди черствые и равнодушные, а ведь как беспокоятся за мое здоровье. Вслед за ними примчался раскрасневшийся Тока, пришли Юлия с Добрыней, а за ними показались молодые супруги Марковы. Что случилось? Срочно врача!
— Не надо врача, — пробормотал я, собираясь с духом, чтобы приступить к рассказу. Все ухаживали за мной. Юлия ласково провела ладонью по моей холодной щеке.
— Владимир сгорел, — наконец четко сказал я. — Прах его в банке, — и понял, что последней фразой сделал ошибку.
— Прах? – удивился Добрыня. – В банке?
— Бредит, — жалостливо, но уверенно сказала Юлия и пощупала мой лоб, и сразу стало жарко.
Подоспел врач. Он признал у меня сильное нервное потрясение и в его руках сверкнул ультразвуковой шприц. Укол был совершенно безболезненный, даже приятный, охлаждающий.
— Порядок. Оставьте его одного.
Квартира вмиг опустела: врача здесь слушались. Лекарство действовало, благотворно повлияли и прикосновения ко мне Юлии. Я быстро приходил в себя, успокоился, мысли прояснились. Лежал и думал о гибели Владимира и вообще о смерти. Ну почему, почему человек должен умирать, погибать – словом, уходить в небытие навечно. Навечно! И откуда-то из глубин сознания выскочила робкая мысль, что не так то все просто в природе, что существует бессмертие индивида, что смерть – это всего лишь распад белковых структур организма, но эти же структуры на какой-то другой основе создаются в неисследованных областях Вселенной, а может и в других измерениях. И таким образом, Владимир, и я, вообще все люди будут жить хоть и не вечно, но, по крайней мере, соизмеримо с временем жизни галактик. Я расслабился и заснул.
Сон приснился поразительно яркий, насыщенный и красками, и запахами, и звуками. Мы с Владимиром на Никишихе. Он брызгает на меня водой и смеется: «Говоришь, я сгорел? Ха-ха. Сгорела лишь моя плоть, это верно. Но я жив, Шурик, жив». Он обнял меня, закружил, и мы оба упали. Владимир развалился на траве и дурашливо запел: «Жил-был у бабушки серенький козлик».
Я спал и, наверное, улыбался. Проснувшись – затосковал, хоть в петлю лезь. Поднялся и принял холодный душ. Было раннее утро. Бегемот ворочался и издавал неясные тревожные звуки. Сегодня я расскажу сотрудникам лаборатории и о своем загадочном появлении, и о бегемоте, Ио смерти Владимира, и бредом мой рассказ никто не назовет. Пусть исследуют пепел. Я заторопился, чтобы пораньше прийти в институт и взять банку с прахом Владимира.
Но тут распахнулась дверь, и на пороге возник…живой, невредимый Владимир. Я остолбенел, и первая мысль была о том, что это – галлюцинация. Однако галлюцинация презрительно усмехнулась, приблизилась ко мне и хлопнула по плечу:
— Рассказывай, пакостник!
— Ты? – пролепетал я. – Живой?
— Ай, артист, ну артист! Ой, какой страшный! Да ты заболел!
— Я здоров. А вот ты вчера сгорел в блок-отсеке. Я сам твой пепел в банку собрал.
— Оба рехнулись, — выпучил глаза Владимир и бесцеремонно втолкнул меня в спальню. – Выкладывай, что натворил?
— Ничего, я только наблюдал. Питание вдруг само выключилось, люк сам по себе закрылся, ты оказался в вакууме, потом температура три тысячи градусов… вот и все, сгорел.
И чувствую, как по моей щеке стекает слеза радости. Владимир понял, что я говорю серьезно.
— Очень трогательно. А теперь слушай. При соединении гра-контакта меня будто ударило током – и я выключился… А включился знаешь где? В лесу возле Никишихи, на том месте, где мы вчера отдыхали. Здорово, да?
Я подивился совпадению, что именно там видел его во сне. А чтобы подтвердить свое пребывание на Никишихе, он развернул платочек и показал горелую кожуру картошки и соль, перемешанную с землей.
— И понимаешь, Санек, часа четыре я был в беспамятстве. Так и подумал, что за это время ты перетащил меня на Никишиху. Голова разламывалась – для чего ты это сделал? На шутку не похоже, да и не к месту она. Пока выбрался на дорогу, уже рассвело. И прямо оттуда к тебе за разъяснениями. А ты еще сильнее запутал меня.
Я сидел с раскрытым ртом. Верил и не верил.
— Рот можно закрыть, — сказал Владимир. – Больше добавить нечего?
— Вчера я хотел рассказать нашим о твоей смерти, но они подумали, что у меня бред. Врача вызвали.
— Да, — устало проговорил Владимир. – Это почище всякого бегемота. Что ж, будем расследовать. И это замечательно! Хочу взглянуть на свой прах. Где он? Бежим!
Я едва поспевал за Владимиром. В лаборатории был уже Добрыня. Он справился о моем самочувствии, хорошо ли я спал и хороший ли у меня аппетит. Не помня, куда я поставил банку с пеплом, стал искать ее глазами и увидел в углу на полу. Добрыня перехватил мой взгляд и кивнул на банку:
— Что за порошок там?
Я не знал, что ответить и невразумительно промычал. А друг мой понял, схватил банку, стал встряхивать содержимое и жадно разглядывать. От Добрыни не ускользнул наш взволнованный вид:
— Ребята, сегодня вы какие-то не такие. Что произошло?
Я, было, начал рассказывать, но Владимир – до чего вредная человечина – сразу меня перебил:
— Слушай его, Добрынюшка, слушай. Он скажет, будто я вчера погиб, аж сгорел, понимаешь. А это мой пепел, прах, значит.
— Но это действительно так, и ты прекрасно знаешь об этом.
Добрыня с жалостью посмотрел на меня.
— Ты же, Володя, исчез из камеры! – не сдавался я. –Сам рассказывал, как в лесу возле Никишихи очутился.
— В каком лесу? Какая Никишиха? – Владимир сделал такой удивленный вид, что нельзя было не поверить. – То я сгорел, то, на ночь гладя, в лес удрал. Ой, бедный Саша, что с твоими мозгами? Я стоял оглушенный дерзостью и нахальством друга, а он, улучив момент, залихватски мне подмигнул.
— Не подмигивай! – взревел я.
Со всей безысходностью я понял, что мне никто никогда не поверит. Но Владимир-то, какую цель он преследует? Почему скрывает?
В лабораторию вошла Юлия, обрадовалась мне и спросила, хорошо ли я спал?
— Отлично, — смущенно ответил я и испугался, что Владимир начнет опять идиотничать. Но при девушке он был сдержан, даже сказал, что я в полном здравии и сознании, чем немало удивил Добрыню. И все-таки, я был сильно зол на друга и решил с ним не разговаривать. А он, как ни в чем не бывало, легонько притронулся к моей груди:
— Не сердись, Санек. Продолжим.
Я грубо откинул его руку, однако послушно направился к «Аленушке».
Блок-отсек со вчерашнего дня был открыт. Владимир заглянул туда:
— Правильно, гра-контакт сорвался. Преотлично!
По его голосу можно было понять, что он загорелся страстью исследователя:
— Если при этом же режиме и в той же последовательности сделать контакт, то все должно повториться: я сгорю и воскресну на Никишихе. Это, Санечек, мы сейчас и проделаем, — и с плазменной фигурной отверткой он полез в блок-отсек. Вот безрассудная, отчаянная голова! С криком «опомнись!» схватил его за ворот рубашки и с силой потянул на себя. Владимир оттолкнул меня. Я опять схватил его. И мы молча, отчаянно сопя, стали бороться. Как это было дико и глупо! Владимир был намного здоровее и сильнее меня и мог бы запросто отшвырнуть прочь, но он для вида пыжился и, казалось, вот-вот расхохочется.
— Да что сегодня с вами! – раздался голос Добрыни.
— Вчера у нас случился нечаянный эксперимент по расколу ка-спирали, — сказал я.
— Не слушай его, — вмешался Владимир. – Он опять заговариваться начал. Еще скажет, что прибыл к нам из двадцатого века.
Ну не идиот ли!
Подошла чем-то взволнованная Юлия и протянула Добрыне желтый квадратик. Добрыня бегло взглянул на квадратик и возмутился:
— С ума сойти! Ночной расход энергии составил миллион триста тысяч в секунду. Это ваш «нечаянный» эксперимент? И молчок, да?
У тебя что тут, опилки? – он довольно сильно постучал Владимира по лбу костяшками пальцев.
Я никак не предполагал, что всегда спокойный Добрыня может так сильно рассердиться. А тут уже и Тарас вызвал его по видофону по поводу расхода энергии.
— Начинается, — тихо проворчал Владимир. – Ничего, Санек, переживем. Все равно скоро мы всех ошарашим.
— У тебя мания ошарашивания.
— Такой мании нет. Пойми, ну расскажем мы. Допустим, нам поверят. А дальше что? Пригласят кучу специалистов и, не дай бог, консультантов и какого-нибудь руководителя, подключат другие лаборатории – тут и протолкнуться будет негде. Могут и программу составить, сроки установить. А самое страшное – контроль изобретут. А еще страшнее – риска не допустят. Подумай сам, какая это работа – без риска.
В лабораторию вбежал Тарас, исподлобья глянул на Владимира, а меня изучающее оглядел с головы до ног, будто впервые увидел. Когда-нибудь тактичность кончится и мне в упор зададут вопрос, кто я такой, откуда я и что здесь потерял? Похоже, этот момент наступил.
— Что тут происходит? – не строго, но с ноткой повелительности спросил Тарас, и взгляд его стал колючим.
Мне пришла удачная мысль:
— Покажи, Володя, свои уравнения, которые ты вчера отправил в вычислительный центр. Помнишь, как глаз прищуривал.
— Ну, Шурка…
— Покажи, не стесняйся, — потребовал Тарас.
Владимир нехотя достал бланки. Тарас и Добрыня просмотрели их, переглянулись, помолчали, опять посмотрели и опять переглянулись.
— Весьма и весьма любопытно, — сказал Тарас. – Это же раскол ка-спирали. И, судя пот расходу энергии, вы провели этот немыслимый эксперимент?
— Можно мне ответить? – я по школьной привычке поднял руку и, уверенный, что поступаю правильно, подробно рассказал о «нечаянном» эксперименте. Меня слушали с интересом, порой с недоверием, но не перебивали. Заглянули в блок-отсек, посмотрели банку с пеплом.
— Действительно все так и было? – спросил Тарас Владимира.
— Если это мой родной прах, значит было.
— Кто из вас врун, не знаю. Врун сам признается в этом, — с этими словами Тарас взял плазменную фигурную отвертку. – Сейчас я соединю ваш злополучный контакт и посмотрю, что произойдет.
С криком «нельзя!» Владимир бросился к шефу и вырвал у него отвертку, он мог рисковать только собой, другим – не давал.
— Все ясно, — удовлетворенно сказал Тарас и попросил собрать сотрудников сектора «Б» института. Сколько было удивления, когда я, великий молчун, по просьбе Тараса приступил к рассказу, да еще текому неправдоподобному. Удивление росло, но вместе с ним и росло неверие и сомнение в действительности происшедшего. Ни расход энергии, ни остатки размазанного пепла на дне блок-отсека, ни честное слово Владимира в правдивости моих слов многих не убедило, потому что такого, по их мнению, быть не могло. Пепел отправили на экспертизу. Пока шум да дело – получили результат экспертизы: пепел млекопитающего из отряда приматов, явно выраженных компонентов волосяного покрова спектральный анализ не показал.
Добрыня первым признался, что верит нам. И Юля верила. Остальные пока сомневались, говорили, что это все что угодно – заблуждение, недоразумение, даже розыгрыш или мистификация – но только не факт.
— Нет, это факт! – убежденно сказал Тарас и потряс бланками вычислений. — Мы мыслим привычными земными категориями. Безусловно, случилось нечто невероятное, не укладывающееся в наше сознание. Но поскольку мы все глубже проникаем в структуру материи, тут возможны любые неожиданности. Юлия неожиданно хлопнула в ладоши. Супруги Марковы поддержали ее. Только Захар и Архип твердо стояли на своем: сгоревший человек из пепла не восстановится, к тому же пепел целый.
Было решено повторить «нечаянный» эксперимент, но сначала хорошо подготовится к нему. Нужна специальная аппаратура и новые приборы, необходимо узнать, почему питание включилось само, в какой последовательности и с какими интервалами происходили события, их качественная и количественная оценки, все характеристики явлений. Кроме того, решили установить в лаборатории биоманекены с датчиками, потому что в момент включения «Аленушки» я почувствовал недомогание и в моем восприятии предметы стали размазываться по пространству.
Работы было много.
— А теперь поглядим на него, — Тарас кивнул на Владимира, — и подумаем, как с ним быть?
Думали недолго: за мальчишество и самовольство, за попытку скрыть содеянное решили отстранить от работы до проведения эксперимента.
— Все, Володенька, — объявил Тарас, — ты свободен. Дайте ему дорогу.
Друг мой как-то сразу обмяк, побледнел. Худшего наказания он и представить себе не мог, и понуро поплелся к выходу.
— Минуточку, — остановил его Тарас, — но обратился ко мне. – Я слышал о таинственном бегемоте, живущем у тебя. Объясни, пожалуйста.
Я рассказал о появлении бегемота.
— Поразительно, — удивился Тарас. – Какие вы щедрые на сюрпризы. Может, еще что в запасе есть?
Мне представился удобный случай рассказать о своем появлении, но было много народу, и я не осмелился.
— А что думает о бегемоте Володя? – спросил Тарас.
— Пока одни догадки. Может даже он из ка-спирали.
— Смело! Ладно, иди отдыхай.
Мне стало жалко Владимира – такой у него был потерянный, несчастный вид. К выходу шел не человек – шло само горе.
— Заберите у меня бегемота, — попросил я. – Житья никакого.
— Что-нибудь придумаем, — пообещал Тарас.
Я заранее поблагодарил и выскочил вслед за Владимиром. Но его уже нигде не было.

Комментариев нет:

Отправить комментарий