Шепиловский Александр Ефимович

Глава 21
Шли последние приготовления. Я спросил Тимники, могу ли принять участие в создании антивремени? Ведь я тоже контактик.
— Мы тебе ни в чем не отказываем, — ласково ответила Тимники. — Хочешь — пожалуйста.
Скомплектовали специальную группу из четырнадцати человек. Витавшая над нами женщина-глюссиаянка с пушистыми волосами, закутанная в сиреневый хитон, попросила нас взяться за руки и образовать окружность вокруг отражателей помех. Она предупредила, что мы испытаем весьма неприятные ощущения, но для здоровья совершенно безвредные. Со стороны наши действия, может, выглядели несерьезными и даже комичными — как в детском садике — затеяли хоровод. А ведь готовилось к осуществлению нечто дерзкое и невероятное. Женщина ободряюще улыбнулась нам и, не мигая, уставилась на сероватый сфероид на треножнике. Потом положила на сфероид ладонь и стала его поглаживать. Тут и началось. По телу прошла судорога, затем забегали противные мурашки, сродни тем, которые появляются, когда отходит сильно затекшая нога. Мурашки становились ощутимее и острее, было не больно, но ощущение — препакостное, будто кто-то изнутри перебирает нервы. Мы задергались, закривлялись, появилось желание освободить руки, но их словно связали.
— Терпите, терпите, пожалуйста, наши друзья, — проговорила женщина, а у самой на глазах появилась мутная поволока от сострадания к нам.
Рядом со мной тихонько повизгивали и дергались Владимир и Добрыня, а напротив делали страдальческие гримасы Гек Финн с Тарасом. Наблюдатели среди которых находились Юлия и Наташа с Наташенькой, были и испуганы и готовы вот-вот взорваться от хохота. Нам потом показали по голофону запись наших припадочных конвульсий. Ох и смеху было! Но в тот момент мы действительно страдали, испытывая до невозможности мерзкое чувство, что-то среднее между щекоткой, зудом и тем ощущением, что вызывает скрежет зубов о железо. Это была реакция организма на шедший через нас поток энергии, необходимый для поворачивания хода времени вспять.
Обычное состояние организма наступило сразу с прекращением подачи энергии. Какое это было блаженство и наслаждение! А мы живем и не замечаем того, как не замечаем воздуха, и лишь удушье напоминает нам о нем. Женщина извинилась, что вынуждена была причинить страдания в течении семи секунд. А по мне казалось, что мы дергались целый час.
— Все? — спросил Владимир. — Руки можно разжать? Там время уже идет вспять?
— Да. Через тысячу восемьсот девяносто три часа и шестнадцать минут ваш милый Вовка выйдет из гауцсика, и время в сфере поменяет знак минус на плюс.
Мы были изумлены: перед нами предстала картина в перевернутом виде, как говорится, вверх ногами, потолок стал полом и наоборот. От отражателей до глубины трех метров начиналась круглая чаша, а вверху шаровая сфера перекрывалась плоскостью, то есть, полом лаборатории, ставшим потолком, на котором размещалось оборудование. Однако незакрепленные приборы и вещи не падали. Но более всего поразило то, что все оборудование, попавшее под границу разделения времени с антивременем, было разрезано на две части. Часть, находившаяся в обычном времени, оставалась на месте, а другая половина — будто оторвалась от целого и переместилась наверх, не только в перевернутом виде, но и развернутой так, что правое стало левым, то есть, зеркальным отражением.
— Замечательно! — восхищенно сказал Владимир.
Мы подошли поближе к перевернутой сфере. Добрыня взялся за спинку лабораторного стула, неестественным образом державшегося на одной ножке, а вторая половинка стула с тремя ножками и частью сиденья располагалась высоко над головой и, конечно, вверх ногами. За нижней «отрезанной» половинкой была пустота. Добрыня попробовал сдвинуть или приподнять полстула, но дерево от напряжения затрещало, вот-вот сломается ножка.
— Первые парадоксы антивремени, — сказал Гек Финн и ткнул кулаком в пустоту, но рука встретила невидимую преграду. Я тоже попробовал. Забавно, воздух будто отвердел.
— Из чего она состоит, эта стенка сферы? — спросил я. — Из какого материала и откуда он взялся?
— Это не материал, это вообще не вещество, — ответил Гек Финн. — Здесь нет атомов и молекул, это просто граница между временем и антивременем. Как и всякая граница, она не имеет толщины, у нее нет физической прочности и твердости, но, тем не менее, она — непреодолимая преграда для вещества и излучений, как в сферу, так и из нее.
— Чему вы удивляетесь? — спросила Юлия. — О чем говорите?
И тут выяснилось, что внутренность сферы антивремени видели только контактики, а остальные люди наблюдали громадный туманно-матовый бесцветный шар, совершенно не создающий объемности, он был плоским как пятно, откуда на него не смотри. При постукивании по стенке-пятну-шару или поскребывании, как ни странно, не было никакого звука. Каждый воспринимал «пятно» по своему, для одних — оно было гладким, для других — шершавым. А фактически, «пятно» совсем не ощущалось, оно просто было не проницаемым. Фантастика, да и только. Не вещество, не силовое поле. Без физических свойств, имея всего два измерения, граница была надежной преградой. Чего только в природе не бывает! В замкнутую сферу ничто не могло проникнуть, а также и покинуть ее. Стоп! А свет? Раз мы, контактики, видим в антивремени часть лаборатории, значит, туда проникает свет и, отразившись от предметов, выходит обратно, потому и видим. Я спросил об этом Владимира, но он замычал что-то неопределенное. Ответил Гек Финн:
— Свет в сферу не проникает. А внутренность ее мы, контактики, видим временем, энергия которого воздействует на наши зрительные нервы. В самой же сфере, где нет источника света — кромешная тьма.
— За этой половинкой стула пустота?
— Кажущая.
— Но я же четко вижу, что стул рассечен надвое, и части его разделены расстоянием, значит, они существуют самостоятельно?
— Нет, стул так и остался целым стулом, с той лишь разницей, что время в нем течет в разных направлениях, хотя как такового, направления нет.
— Я не должен верить своим глазам?
— Не верь. Это зрительный образ, вызванный отражением и преломлением времени, что создает иллюзию расстояния. Стул не разделен, вторая половинка находится здесь же, ее можно было бы пощупать, будь граница сферы проникающей. Но в то же время мы видим объективно, как оно и есть в действительности. Своеобразный дуализм вермени.
— Почему же тогда предметы с пола-потолка не падают?
— В природе нет верха и низа.
— Знаю. Но в нашем случае масса земного шара внизу, она должна притягивать.
— Она и притягивает. Просто в сфере все вывернулось наизнанку. Здесь тоже свои условности и относительности. Таково уж свойство антивремени.
Мы рассказывали неконтактикам обо всем, что видели в сфере. Группа наблюдателей и контроля с величайшим любопытством и интересом следила за показаниями приборов, помещенных в сферу заранее. Там были и простейшие механические устройства с целью проверки их работы в минус-времени. Но наблюдать в перевернутом виде, да еще с зеркальным отражением, было очень неудобно. Владимир попробовал смотреть новым способом: он повернулся к сфере спиной и нагнулся вперед так, что голова его стала выглядывать из-под ног. По отношению к голове и глазам картина должна была предстать в нормальном виде. Поза довольно некрасивая, может, даже и непристойная, но необходимость заставляла. Я тоже нагнулся, оперся руками о пол и посмотрел на сферу из-под ног. Что за метаморфоза! Все разрезанное надвое оборудование, в том числе и стул, соединились, сфера анитвремени встала на свое место. Однако по отношению к моей опрокинутой голове, сфера по-прежнему была перевернутой, теперь вся лаборатория смотрелась «вверх ногами», зато в целом виде. Значит, независимо от того, как и откуда смотреть, внутренность сферы воспринималась нами только в перевернутом виде.
Принесли зеркало в надежде, что оно развернет буквы и цифры, но оно отражало только поверхность сферы, которую мы увидели такой, какой видят ее неконтактики. Это доказывало, что мы действительно видели не световыми лучами, а временем, непосредственно мозгом. Пришлось приспосабливаться к тому, что есть, и мысленно переворачивать и разворачивать картинку.
Внешне ничего не изменилось. В песочных часах песок тонкой струйкой стекал в нижнюю колбу (мы-то видели, что он бьет фонтанчиком в верхнюю колбу), но я уж буду говорить так, как оно должно быть, а то запутаюсь этими «вверх ногами». Стрелка часов вращалась справа налево, отсчитывая секунды и минуты от будущего к прошлому. Но странно, стрелка почему-то следует в том же направлении, что и в обычном времени, от пяти к шести, и так дальше? Может, весь смысл заключается в вывернутых цифрах, которые стали обладать другими свойствами? А вот на табло старинных электронных часов цифры вспыхивали в обратном виде. Женщина-глюссиянка начала было объяснять этот парадокс, но Владимир, Гек Финн и другие ученые попросили ничего не объяснять, они хотят дойти до этого своим умом.
Показания электронных часов были для меня убедительным доказательством, что время в сфере идет вспять. А специалистам это было сразу ясно по приборам, показывающим, как протекают физические процессы на атомном и молекулярном уровнях. Я же смотрел на самое простое и понятное мне. В горшочке стояла роза с готовым вот-вот распустится бутоном, а рядом на экране с большим увеличением был виден процесс … нет, не роста, а, наоборот, свертывания и исчезновения клеток, значит, бутону не суждено распуститься и стать красивым цветком, он будет уменьшаться, и превратиться в семечко. То же самое происходило и с колонией микроорганизмов. Раньше мне приходилось видеть на экране деление палочек бактерий, теперь же я наблюдал обратный процесс: две бактерии сливались в одну, которая в свою очередь, сливалась с другой, и население колонии уменьшалось на глазах. Бактерии непостижимым образом вымирали. Смерть наступала в момент рождения, но до этого рождения бактерии уже жили, потому что деление произошло еще в обычном времени. Таким образом, каждая бактерия жила вторую жизнь, неминуемо приближаясь к моменту слияния — смерти. И эта жизнь не была зеркальным отражением той жизни, которая была уже прожита. Мы наблюдали развитие вспять, от прогресса к регрессу, от настоящего к прошлому. Но никто не мог объяснить, почему миниатюрный автоматик, установленный прямо на полу, продолжал штамповать какие-то колечки, другими словами, выпускал продукцию, когда ему положено было поглощать колечки и выдавать заготовки, которые со временем должны превратиться в листовую сталь, потом — в железную руду и, если уж по всем правилам, то руда должна была бы переместиться в карьер, где ее когда-то добыли.
Движение в антивремени ничем не отличалось от привычного нам движения, но что-то в нем было не так, оно странным образом ощущалось нашим сознанием, будто бы и мы сами двигались или качались.
В получении, распределении и расходовании энергии тоже был непорядок. Ученые смотрели на показания приборов, недоуменно пожимали плечами и говорили о какой-то отрицательной энергии, которая вдруг бралась неизвестно откуда и исчезала неизвестно куда.
Законы термодинамики не срабатывали. Над газовой горелкой стояла колбы с водой, термометр показывал плюс семьдесят градусов. Синие язычки пламени лизали колбу, и вода, конечно, нагревалась, но столбик ртути в термометре почему-то опускался вниз. Получалось, что вода хоть и греется, но одновременно и охлаждается. Какой тут может быть здравый смысл!
На проволочке сушился влажный выстиранный платочек. По логике, от будущего к прошлому, он должен становиться все более мокрым, то есть забирать из воздуха свою отданную ему влагу, а потом сразу стать сухим и грязным, каким был до стирки. Однако платочек продолжал сушиться. Парадокс на парадоксе. В голове — ералаш. Я и Юле мозги затуманил своим рассказом. Мы с ней вышли из лаборатории, поднялись на холмик и уединились в шалаше, откуда был виден институт.
Шалаш мы с Юлей сделали сами, принесли из ближайшего лесочка жерди и ветки. Боязни, что кто-нибудь его разрушит или захламит, не было, здесь дети как дети, не то что читинские архаровцы двадцатого века. В шалаше мы вели умные беседы и, по старой привычке, просто болтали. Иногда сидели обнявшись и подолгу молчали. Я жмурился от удовольствия и блаженства и, если бы умел мурлыкать, определенно бы замурлыкал. Наконец-то я с Юлей чувствовал себя свободно и раскованно. Бывало, невпопад что-нибудь и ляпну, и ничего, оба смеемся. Мы целовались. Эх, жизнь была прекрасной! Но о бракосочетании разговор не заводили и планов на будущее не строили. Как только станем мужем и женой, так сразу и решим, как жить дальше. Благо, о квартирном вопросеи обеспеченности думать не надо. Знали лишь, что, как и всем молодоженам, нам предстоит совершить свадебное кругосветное путешествие, а так же запланирован туристический полет на Марс. Владимир по секрету сказал мне, что нам готовят сногсшибательный сюрприз, но какой, как ему не хотелось обрадовать меня, все-таки он поборол себя и не сказал.
Издалека было видно, как из института выходили и входили, похоже, чем-то озабоченные люди. Выскочил Добрыня, махнул кому-то рукой и опять скрылся.
— Там что-то случилось! — забеспокоилась Юля. — Пойдем туда, Саша!
Юля не ошиблась. В лаборатории было шумно и людно. Контактики рассказывали неконтактикам, что происходит в сфере антивремени. А там, собственной персоной, находился Тока. Он стоял с расширенными от страха глазами и медленно поводил головой. Протянув вперед руки он сделал шаг, другой, наткнулся на кристогель и остановился. Что-то прокричал, в надежде услышать ответ. Отзываться было некому. К нам подошел Владимир.
— Видал, Шурка! Вот тебе и наш тихоня Тока. Спрятался! В коллектор охлаждения забрался. Глядим, вдруг оттуда задом вылазит человек. А это, оказывается, на разлюбезный Тока.
Да, Тока пошел на риск, уж очень он хотел принести людям пользу, пусть они даже ценой его гибели продвинут науку вперед. Тока был в темноте и тишине, тыкался, как слепой котенок, наверное, еще не зная, что находится в антивремени, и ему было страшно. А может, он думал, что ослеп.
Над нами повис Тимники. Лицо его было темным от скорби, глаза — щелочками, уголки губ опущены вниз:
— Трагично! Это горе. Тока сознательно причиняет вам и нам душевную боль. Не понимаем.
— В старину один наш микробиолог выпил холерный вибрион, — сказал Владимир, — чтобы проверить на себе действие страшной болезни — холеры — и найти средство лечения. Он причинил боль своим ближним, но спас тысячи и тысячи других.
— При желании это можно понять. Но здесь …. Тока сейчас очень плохо, страдает он, страдаем мы. Воздуха для дыхания в объеме сферы ему хватит только на трое суток, после чего наступит отравление углекислым газом. Кроме того, нас беспокоит отсутствие пищи и воды.
— Сферу раскрыть можно? — спросил Добрыня.
— Нельзя, в этом мы бессильны. Смена минуса на плюс запрограммирована на момент выхода Вовки из гауцсика, что дает импульс через суммарное поле-би вашей группы на наш энерговремятон. Программу изменить невозможно, машина уже пущена.
— Тока замурован, — мрачно сказал Добрыня. — В темноте и одиночестве он обречен. Господи!
— Без паники! — рассердился Владимир. — Мы сообразим Токе посылочку, кислород, побольше вкусной еды и питья, мягкую постельку, книги и хорошее освещение. Это можно устроить, Тимники?
— Задача очень и очень трудная, — задумался Тимники. — Будем искать ее разрешения.
— И это необходимо сделать за двое суток.
— В этом и состоит главная трудность, мы ограничены временем.
Разбросанные по всему свету контактики были немедленно оповещены о случившемся и приглашены на Совет. Отложив работы по вызволению глюссиян, они спешили в Атамановку, чтобы придумать, как быстрее спасти Току. Вытащить его из сферы было невозможно, в ней нет энергетических установок, поэтому оставалось одно — проникнуть туда и оказать помощь.
Тока постепенно успокоился, понял, что находится в замкнутом пространстве лаборатории и смирился с темнотой и одиночеством. Впрочем, к одиночеству он подготовился. Вернувшись наощупь к коллектору, вытащил из него объемистый саквояж и стал извлекать оттуда книги-открытки, спрессованную в кубики одежду, а также и постель, туалетные принадлежности и продукты.
— Водички бы лучше побольше взял, — сочувственно сказал Владимир.
Будто услышав его, Тока достал термос с каким-то питьем и принялся с аппетитом есть длинную сосиску. Странно было видеть его сидящим на потолке, а все, что он вытащил, лежало рядом, будто приклеенное.
В лабораторию неожиданно вбежала со сбившейся прической Серафима и сразу напустилась на Владимира.
— Я так и знала, что дружба с пространственниками к добру не приведет. Он там? — она кивнула на сферу.
— Успокойся, Серафима, — мягко сказал Владимир. — Тока жив и здоров. Он сидит на потолке и жует вкусную вещь.
— На потолке?
— Я имею ввиду на полу, просто перевернутое изображение.
— Но почему на полу?
— Ему так удобнее.
— Сделайте так, чтобы я его видела.
— Для этого нужен тайгот, а он разрушен. Но ты, Серафима, можешь видеть Току через Шурика, он тебе будет рассказывать и отвечать на твои вопросы. Ты согласен, Шурка? У тебя больше свободного времени.
Я согласился. А Тока, подкрепившись, отодвинул в сторону сумку, прислонился к стене и, вытянув ноги, запел. Кто-то по движению губ определил, что Тока поет шуточную любовную песню про мотылька и кузнечика. Это немного успокоило Серафиму. Она была сильно обижена на супруга, жаловалась, что он ее плохо слушается и, что самое обидное, скрывает от нее свои намерения. Почему бы не посоветоваться, прежде чем лезть в это проклятое антивремя, она бы поняла его.
— А поняв, пустила бы? — спросил Владимир.
— Ни за что! Он бы сидел дома под запором. А ты как думал! Так-то он хороший, но зачем тайком? Восемь часов назад ушел из дому, и вы бы знали, как грустно и нежно смотрел он на меня. Я чувствовала что-то неладное, но не знаю почему не остановила его. И вот только недавно случайно нашла записку, — Серафима достала из сумочки бумагу и развернула ее.
Я успел прочитать: «Дорогая Симочка! Я ненадолго…»
— Спасибо, хоть поставил в известность, — чуть не плача, проговорила Серафима и спрятала бумагу. — Оказывается, он жертвовать собой пошел, ненаглядный мой.
— Никакой жертвы не будет. Не надо так думать, думай о приятном. Как твой мастодонт живет?
— Динозавр что ли? Выдумал тоже, мастодонт. Он-то живет, развивается, а мой единственный … что б вас всех …. Делайте, что хотите, но чтобы муж мой был здесь, рядышком стоял.
— Делаем, делаем.
Тока шмыгнул носом, поковырял мизинцем в ухе и поднялся. Потянулся и зевнул. Подозрительно помявшись, направился искать, судя по всему туалет. Ориентируясь на ощупь и наткнувшись несколько раз на стенку сферы и оборудование, он понял, что туалет от него отрезан и стал мяться еще сильнее. Это осложняло и без того сложное положение. Но Тока — молодец, догадался залезть в отсек приемника несвежей одежды и захлопнул за собой люк. Скоро он вылез оттуда и не забыл закрыть люк.
— Обратите внимание! — взволнованно крикнул Гек Финн. — Родинка у Токи была в правой части подбородка, теперь она в левой.
Значит, и Тока стал шиворотом-навыворотом, мы видели его как в зеркале, но в отличии от изображения, мы видели живого человека, он стал левшой, сердце его — справа. Неужели организм Токи каким-то образом перестроился? Может, это и есть одно из главных свойств антивремени — самым чудодейственным образом изменять анатомию живых существ!
Тока осторожно ходил по своему жизненному пространству, устанавливая его границы. Он побывал во всех уголках сферы, опрокинул один прибор, разбил другой и стал еще осторожнее. Нашел панель, откуда получали напитки и соки. Там все бездействовало. Тока не выражал своих чувств бурно. Видимо, вспомнив, что он мужчина, выразительно, но чисто символически сплюнул, отыскал на полу-потолке свободное место и улегся, подложив под голову свернутую куртку. Нервное напряжение спало, и скоро он заснул.
Серафима ушла, договорившись со мной о встрече, чтобы я мог информировать ее о поведении ее любимого супруга.
Контактики с глюссиянами день и ночь искали способ «пробить» — тоннель в сферу антивремени. Задача немного усложнялась тем, что способ требовался наипростейший и быстрый. Я знал, что если найдут решение, то оно осуществится с минимальными затратами труда и времени.
Тока скучал. Спал, делал гимнастику, бегал на месте, распевал песни, в основном грустные. Поняв, что связи с внешним миром нет, он приготовился к худшему, а чтобы не поддаться панике, часами совершал прогулки по изученным маршрутам и декламировал стихи. Человеку в одиночестве без внешних раздражителей, к тому же еще и в темноте, легко сойти с ума. Тока держался молодцом. Так прошло двое суток. Еда давно закончилась, питье тоже. Тока страдал от жажды, ему стало тяжело дышать — кислорода в воздухе с каждым вздохом становилось все меньше. Тока испытывал муки не только физические, но и душевные. Он уже забыл, почему очутился здесь, в темноте, с плохим воздухом и без пищи. Где Серафима? Что вообще происходит? Он был в величайшем недоумении, пребывал весь во власти страха. Он знал свое прошлое, которое стало для него теперь будущим, он двигался к нему, но только лишь физиологически.
Я ничего не скрывал от Серафимы, говорил ей правду. Женщина не плакала и не причитала, она молча слушала и покачивала головой. Лицо ее посерело от горя. Юлия почти не отлучалась от нас, нам было очень грустно, нам было невыносимо жалко Току. Он уже начинал задыхаться, мучился по-настоящему. Неужели две высокоразвитые цивилизации не спасут его! Наступающая ночь могла оказаться для него последней. Но вечером в лабораторию ворвался взбудораженный Владимир и, потрясая в воздухе рукой, закричал:
— Нашли! Будет Тока жить!
Серафима рванулась к Владимиру, как к избавителю.
— Побыстрее, пожалуйста!
— Серафимушка, родная, быстро не получится. Всего один часок.
— А если за этот час он …
— Не пугай нас и не ворожи. Тока мучается, знаем. Пусть еще немножко потерпит. Идет экстренная подготовка.
— Его освободят из сферы? — спросил я.
— Нет, ему отправят посылочку вместе со мной.
— Как с тобой?
— А так, нагрузят меня продуктами и кислородом и введут в сферу. Напару будем с Токой жить. Думаешь так сразу и решили отправить меня? Как же! Вход в антивремя возможен только контактикам, так что миллионы желающих сразу отсеялись. Уж как я упрашивал — слезы лил горючие. Спасибо Тимники, что слово за меня, баламута, замолвил. Послушались его, конечно, уважили. Какой Тока молодец, что спрятался в коллектор, как я ему благодарен за возможность пожить в антивремени.
— А Наташа? Она знает?
— Сколько раз тебе говорить, что Наташа моя — человек. Она всегда понимает меня. Как лучшему другу скажу — он всплакнула, да, да, всплакнула и сказала, что в сферу мне лучше не идти, но если я не пойду, то она перестанет уважать меня. Вот такая она и есть. И я нужен ей такой, какой есть. А пожениться-то, Санек, мы не успели — черт занес ее родителей под ледяной панцирь Антарктиды, а без них Наташа не хочет совершать обряд. Но, учитывая, что в антивремени я на семьдесят суток помолодею, значит, женюсь все равно раньше тебя.
В лабораторию вошли несколько незнакомых мне людей, судя по внешности, были среди них китаец и индус. Я не успел толком расспросить Владимира, как осуществится вторжение в сферу — друга взяли в работу. Примеряли какие-то колпачки и круглые подушечки с отходящими от них нитями к обручу на голове. Мы с Юлей отошли в сторонку, чтобы не мешать. К нам присоединились Серафима и Наташа. На груди у Наташи была сумочка, к ней приделан балкончик, на котором стояла Наташенька. Шумно вошла веселая торица: Гек Финн, Тарас и Добрыня, вошла и притихла. Мы молча наблюдали за приготовлениями. Видно было, что наладчики спешили, но работали аккуратно и четко. Как я понял, проникновение в сферу будет осуществляться с помощью самого Владимира, энергия мысли которого даст необходимый импульс для аппаратуры глюссиян. Ничего удивительного в этом не было, потому что мозг человека — это тоже энергетическая фабрика. Помню, еще в двадцатом веке, были люди, которые через большие расстояния излечивали больных и обезболивали операции.
Я спросил Добрыню, почему в лаборатории нет ни одного глюссиянина?
— Боятся видеть Току. Смотреть на мучения живого существа, а тем более, человека — для них пытка. Они руководят и следят за настройкой системы из подсобки. Через несколько дней в сферу войдет еще один человек.
— Зачем?
— Масса вещества разового проникновения в сферу ограничена девяносто одним килограммом. Поэтому Володя берет с собой самое необходимое для поддержания жизни двух человек — себя и Токи. Немного позже в сферу доставят установку для регенерации воздуха, продукты, создадут уют и наладят быт.
Полностью экипированный Владимир, правда, босиком, встал на низкую металлическую банкетку.
— Внимание! — раздался голос без направления. — Расслабься, Володя. Думай о проникновении. Проверка готовности.
Владимир будто окаменел, глаза потеряли блеск, лицо стало багровым. Скоро он довольно сильно дернулся и ожил:
— Ф-ф, ну и ощущеньице! Бр-р-р!
— Внимание! — раздался тот же голос. — Система настроена. Режим фиксирован.
— Одну секундочку, — Владимир повернулся к нам. — До скорой встречи, моя Наташа! Будь здоров, Шурка, дорогой мой человек! До свидания, мои хорошие друзья, я люблю вас! Все. Я готов.
Владимира тут же не стало. Но и в сфере он не появился. У меня кольнуло в сердце! Сорвалось? Но Добрыня спокойно сказал, что первая ступень удачно преодолена, что Володя сейчас находится в кликьяне и что он — первый человек, вошедший с глюссиянами непосредственно в телесный контакт, он может пожать им руки и похлопать по плечу. Через три минуты глюссияне должны «втолкнуть» его в сферу. Я не стал спрашивать, каким образом это произойдет, все равно ничего не пойму. Добрыня же объяснять на низшем уровне «языком пятикантропа» так и не научился.
Мы ждали. Томительно текли секунды. Наконец, у всех вырвался вздох облегчения: Владимир появился в сфере возле спящего на полу Токи. Но взгляд Володи был бессмысленным. Это продолжалось полминуты. Мы уже испугались. Но вот зрачки его забегали, рот приоткрылся, и, поняв, что находится в сфере, он счастливо заулыбался и приветственно поднял руку — он видел нас временем как в громадном окне, не дающем, однако, света. В самой сфере для него, как и для Токи, была полнейшая тьма. Пошарив по сторонам и позади себя, Владимир позвал Току. Тот встрепенулся и поднял голову, но, видимо, подумав, что ему послышалось, вновь опустил ее. Владимир, еще раз крикнув, вскрыл одну из подушечек на теле и включил светильник, пока на малую мощность. Тока увидел спасителя, быстро вскочил и заплакал от радости. Честное слово, я тоже чуть слезу не пустил. Что-то горячо говоря Токе, Владимир вскрыл самую большую подушку и достал два прозрачных складных шлема в комплекте с поясничными батарейками, вырабатывавшими кислород.
Оба надели эти шлемы. Тока жадно дышал полной грудью и не мог надышаться. В лаборатории сразу появились глюссияне, для которых смотреть чужую радость было высшим наслаждением в жизни. Владимир прибавил яркость светильника и повесил его на каком-то приборе. Затем настроил и включил компактную установку по поглощению углекислоты из воздуха и обогащением его кислородом. Тока дышал ровно и спокойно. Видя это, Владимир дал ему холодной родниковой воды. Тока с величайшим удовольствием пил, отдувался и опять пил. Потом принялся уплетать мгновенно подогретое в планкеонной печи жаркое. Владимир с нежностью смотрел на Току, одновременно проверяя у себя частоту и ритмичность пульса. Вдруг спохватившись, достал прозрачную пластинку и стал что-то писать на ней. Залез на третий выступ волновода, чтобы быть на одном уровне с нами. Мы стояли с ним буквально нос к носу, только по отношения друг к другу вверх ногами. Владимир перевернул пластинку и показал нам ее тыльной стороной. Сквозь прозрачную пластинку буквы смотрелись, как в зеркальном отражении, но поскольку мы видели наоборот, то перед нами предстал обычный текст: «Прибыл благополучно. Ощущаю в висках легкое покалывание, в пальцах ног слабый зуд, ритм времени обычный, сознание четкое, во мне будто сидит второй я, я с ним советуюсь и не могу от него избавиться. Не считая этих неудобств, самочувствие отличное. На память не жалуюсь, но не помню, как очутился в сфере. Напомните об этом, не время ли стерло? Вижу вас в перевернутом виде».
Добрыня вслух прочитал записку. Из мастерской принесли пластины прозрачного целлулоида и сообща стали писать ответ. Я предложил изучить нам и Владимиру азбуку глухонемых, чтобы разговаривать на пальцах, но Добрыня сказал, что глухонемых на земле давно уже нет, и азбука забыта.
Связь наладилась и действовала безотказно. Тока написал Серафиме письмо, которое по его поручению я переписал и вручил женщине. Серафима немедленно написала ответ. Владимир что-то колдовал над приборами и механизмами и делал записи в книжке. Добрыня сказал, что в этой книжке Владимир записал все события, происшедшие со дня исчезновения Вовки. Если время сотрет память, то, заглянув в книжку, можно «вспомнить» о событиях. Не знаю, удастся ли таким способом обхитрить антивремя. Владимир повел себя странно, рожица была его то хитрой, то слишком серьезной, с высунутым кончиком языком он что-то писал и подсчитывал, потом с вдохновением стукнул себя по лбу, обежал вокруг сферы и, спросив о чем-то Току, написал нам крупными буквами: «Если мое предположение верно, то скоро я здорово удивлю вас! Ого-го-го!» А через пять минут вновь записка: «Я вам, кажется, что-то сообщил недавно. Напомните текст».
— Начинаются первые сюрпризики, — с тревогой проворчал Добрыня и кивнул на сферу. — Быть там большому ералашу!
Во всяком случае, опасений за жизнь Владимира и Токи пока не было. Они энергично и дружно начали делать приборку.
* * *
Завтра у нас с Юлей бракосочетание. А где будем жить, так и не решили. Мысленно я видел ее у себя — жена перешла жить к мужу, это нормальное явление. А там глядишь, и Вовка вернется к Наташеньке, заживем в две семьи. Вот весело-то будет!
Мы договорились с Юлей, что последний холостяцкий вечер проведем в нашем шалаше. В нем был своеобразный уют, располагавший к откровению и удивительному проникновению в душу, пониманию друг друга. Я пришел намного раньше и с блаженством растянулся на траве возле шалаша. Смотрел в начинающее темнеть небо, мысленно уносясь в бездну мироздания. Может, где-то там, в космических далях, тоже кто-то лежит и смотрит в небо и, не будь расстояния, наши бы взгляды встретились.
Я взял широкоугольный бинокль. К слову сказать, в шалаше лежали удочки, планкеонная печь, книги-открытки и разные безделушки. Я долго не мог привыкнуть, что когда мы с Юлей уходили, то все это добро оставалось открытым и без присмотра. Я боялся за бинокль — мне всегда казалось, что его украдут в мое отсутствие. Юля смеялась. У нее — наоборот — сознание не принимало, как это может кто-то взять чужую вещь. А я твердил свое: «Украдут». Нет, не крали. Правда, в шалаш — я специально делал заметки — несколько раз заглядывали. Ну, это уже было обыкновенное человеческое любопытство.
Глядя в бинокль, я сделал для себя маленькое открытие: увидел десятки, а может, и сотни невидимых с земли грузовых и пассажирских лайнеров. Они летели в стратосфере во всех направлениях. Это воздушный, вернее, безвоздушный флот планеты. А внизу, как и тысячи лет назад, бурлила и кипела жизнь. Как и раньше люди хотели и хотят жить хорошо, и еще лучше. За это боролись, воевали, гибли…. Все стремились к счастью, а оно смеялось, дразнилось и пряталось. Вообще-то, счастье, хоть и емкое, но довольно растяжимое понятие. Всякий толкует его по-своему. У нас в аварийке, помню, диспетчер Нина Горелева купила импортные сапожки. Как она была счастлива! Улыбалась всем, прямо расцвела и помолодела. Но она же была и несчастна: развод с мужем, больной ребенок. А сапожки — это мимолетное счастье. Я же считал себя счастливым во всех отношениях, я чувствовал наибольшую внутреннюю удовлетворенность своей жизнью. Это и есть настоящее, стойкое счастье.
Вспомнил родной двадцатый век. Там были свои заботы, и в основном, как ни печально, мелкие, бытовые: где раздобыть колбаски, бутылку сливок или те же сапожки. Как бесполезно уходило время на эти поиски и на стояние в этих могучих очередях. Люди хапали в магазинах за деньги, а те, кто «умеет жить», хапали без денег и не в магазине. Кто больше нахапал, тот король. Надо было деньги зарабатывать, надо было подчиняться всяческим нелепостям и ограничениям, трудно было отстаивать свое «я». Народ был терпеливым и покладистым, трудился за копейки, правда ворчал, потихоньку: эти дурацкие запреты, куда не сунься — нельзя, на эту жизнь, что идет по инструкции. С таким народом великие дела совершать, а его десятилетиями оболванивали. Хитрая, бестолковая и безжалостливая Система связывала по рукам и ногам. Ну, слава богу, проснулись, заворочались. В конце восьмидесятых, начале девяностых годов время было дикое и смешное. Бурное, перестроечное. Люди начали действовать, верили, что создадут изобилие и процветание, верили, что канут в лету чиновники. Где вы, милые сердцу мои современники, демократы и коммунисты, радикалы и консерваторы? Вы постарались, напряглись и расчистили путь для свободного, осмысленного творческого труда. В этом все дело. А я своей лепты не внес, только читал газеты и говорил: «Правильно, так держать!» или «Гнать их!» Обидно стало за себя, пришел на все готовенькое. Да, процветающее, справедливое и гуманное общество. Границы открыты, единый общеземельный дом. Но в каждой стране свой уклад жизни, свои национальные традиции и обычаи. Люди простые и душевные, бесхитростные, каждый встречный — друг и брат. Я ни разу ни у кого не видел и намека на высокомерие и чванство, надменность и зазнайство. Благоденствие налицо, но и запросы на порядок выше. Хорошие люди, ничего не скажешь. Натура у них тонкая и чувствительная, потому-то и страсти на спортивных состязаниях сильно накаляются, но не до такой степени, как было у нас, когда болельщики между собой побоища устраивали, до преступлений дело доходило. И вообще, преступность в мое родное время была кошмарной. А как здесь? Безусловно, воровства, грабежа, всякого жульничества и мошенничества не было. Бывает, конечно, какой-нибудь головотяп нанесет ущерб, за что могут и наказать: год, два, а то и все пять лет этот головотяп ни на один стадион не попадет, никаких ему игр, театров и путешествий и, пусть даже он чемпион — к соревнованиям не допустят. Оказывается, человек от этого очень здорово киснет, прямо-таки изводится весь. Однажды в городе я видел статного симпатичного парня, вокруг головы которого светился зеленоватый ореол. Но парень был невесел, шел с опущенными глазами и сильно торопился. Люди уступали ему дорогу и посмеивались. Позже я узнал, что это был хулиган. Не сдержался, выступил где-нибудь — вживят в затылок клейту, и вокруг головы появляется светящийся ореол. Чем сильнее нахулиганил, тем ярче светит ореол. И шагай на все четыре стороны. Со слезами потом выпрашивает прощения, а как удалят клейту — ангелочком становится.
Убийств, думал, у них нет. И удивился — бывает и такое! Ослепленная ревностью или ненавистью натура может неосмысленно, в порыве, ударить чем-нибудь — и факт свершился. Человек — создание эмоциональное, его обуревают чувства, страсти, у него есть желания, прихоти, привычки, а то и инстинкт первобытный даст о себе знать. Но это и есть жизнь, такими нас создала природа, и слава богу, что такими. Человек может разумом и рассудком управлять своими чувствами. А кто не справился с управлением — глядишь, срыв. И конечно, любое убийство — это ЧП на весь мир. И последнее, что я думал по наивности своей, что тунеядцам у них раздолье. Ничуть не бывало, тунеядец может только одеваться, пить и есть, а все остальное для него «табу», поэтому жизнь у него получается скотской. А по-скотски жить никто не хочет, значит и тунеядцев нет. И вообще, работа здесь — удовольствие.
Я ждал Юлю. И вдруг началось то самое, чего я неосознанно ожидал и предчувствовал. Ни с того, ни с сего появилось прозаическое желание помыться. Я отмахнулся от него, не желание росло, меня неудержимо потянуло на мытье. Тело чистое, зуда нет, день — не банный, обстановка неподходящая, а вот невыносимо захотелось под душ, прямо приспичило помыться с мылом и мочалкой. Еще немного, и начну раздеваться. Терпеть стало невмоготу. До прихода Юли оставалось десять минут и я, как бегун на стометровке, побежал домой. Сейчас быстренько вымоюсь и вернусь обратно. Раздевшись, бросился под душ, выплеснул на голову полфлакона шампуня. Но удивительное дело, не успел намылиться, как желание мыться пропало, даже стало неприятно от воды. Я стоял под душем с самым дурацким видом. Пришлось ополоснуться и взять полотенце. Включилась система теплого ароматизированного обдува. Захотелось надеть старые трусы и майку с дырочкой. Прямо голышом прошлепал в комнату и достал свою драгоценную реликвию. Спрашивается, зачем мне надевать ее сейчас? К шалашу надо бежать, к Юле. Но желание было сильным, и я надел трусы и майку. Стало грустно, нашло какое-то безразличие ко всему, я обо всем забыл и ничего не соображал. И вдруг увидел спешащую ко мне Сьингу. Она что-то быстро говорила, но я не понимал смысла. В голове загрохотало, в глазах потемнело, и я, должно быть, потерял сознание.

Комментариев нет:

Отправить комментарий