Шепиловский Александр Ефимович

Глава 13
Я твердо решил, что ноги моей больше в лесу не будет. Но утром — удивительное дело — меня снова потянуло в лес. Вот не хочу, боюсь, а неведомая сила так и тянет туда. На завтрак, смущенно улыбаясь, вышла Юлия, сама на себя не похожая, лицо опухшее, глаза заплывшие, но все равно, хоть лопни, красивая.
— Опять туда? — кивнул я в сторону леса.
— Обязательно, Саша. Надо пользоваться случаем набраться впечатлений. Разве плохо нам с тобой?
— С тобой мне всегда хорошо. Но пойдем опять без защитных костюмов? — мне показалось, что я не выдержу и заплачу.
— Разумеется, зачем они нам. Только на этот раз мы поплывем по реке.
Но поплавать нам не пришлось: нас срочно вызвали на переговорный пункт и сказали, что приняты и запеленгованы сигналы переместившейся из Атамановки секции, и не желаем ли мы слетать за ней. Мы без колебаний пожелали. Секцию нашли быстро, подцепили ее прямо с плазмолета и на весу доставили в стратопорт. На стенке секции рукой Владимира было написано: «Шура, Юля. Вылетайте. Отдохнули — хватит». Планколет стоял на готове и тихо урчал. Секцию погрузили, и мы распрощались с гостеприимными бразильцами.
* * *
В Атамановке нас ждали.
— Какие вы красивые! — удивился Владимир.
Юля стыдливо прикрыла лицо ладонью.
— Комарики искусали.
— Плохо искусали, — нарочно язвительно сказал Вовка. — Надо было бы пошибче да поволдырестее.
— Восьмая по счету, — кивнул Владимир на выгруженную из планколета секцию. — А первые семь, когда не нужно, попали точно на астероид.
Им не терпелось вскрыть секцию и узнать что-то новое. Но приборы совершенно ничего не показали, будто секция совсем не перемещалась. Возникло сомнение, был ли вообще ее выход в межзвездное пространство? Однако по количеству затраченной на перемещение энергии, секция, несомненно, побывала в космосе.
При повторной проверке выяснился любопытный факт: часы на секции отстали от земного времени на три и одну десятую секунды. Часы были исправны, но, тем не менее, три и одна десятая секунды были выброшены из общего хода времени. Сотрудники недоуменно пожимали плечами.
— А что тут гадать, — как бы между прочим заметил Вовка. — Секция побывала в пространстве с обратным ходом времени.
— Это мысль, — оживился Владимир. — Как же я сам до этого не додумался.
— Я знаю, почему, — серьезно сказал Вовка. — Потому что твой мозг против моего намного тяжеловеснее, пока раскачается, да пока сообразит. Ты даже до этого не догадался. Куда уж там до обратного времени.
— Ну обязательно ему подкусить меня надо, — усмехнулся Владимир. — И в кого такой уродился?
— Пожалуй, верно, — сказал Добрыня. — Обратный ход времени просто стер все показания приборов.
— Ну, нет, — не согласился Захар. — Принцип причинности и следствия незыблем! Течение времени можно ускорить или замедлить, но чтобы оно шло вспять, сами понимаете, такого быть не может.
— Может! — четко сказала Юлия. И было столько убежденности и силы в одном этом слове, что Владимир не удержался и бросился к девушке:
— Юля, дай я тебя расцелую! Как единомышленника и друга.
Как всегда, разгорелась жаркая дискуссия, пошли в ход незнакомые мне термины. Ничего непонятно! В такие минуты я чувствовал себя неполноценным человеком. А когда дело дошло до формул, то я сразу становился ничтожеством. Оппоненты Владимира и Вовки были по-своему правы, и их аргументы были убедительными. Братья со всеми доводами соглашались, но стояли на своем — там, где побывала секция, время идет вспять, потому оно и стерло все показания приборов. Вовка кричал, что он единственный и первый в мире человек, который абсолютно помолодел на целых три и одну десятую секунды.
Вошедший Тарас прекратил споры и напомнил, что главная их задача — добиться стопроцентного попадания секций на астероид.
Вовка жил у Владимира. Но недолго. Еще в первый вечер они что-то не поделили, и чем дальше, тем чаще ссорились.
— Трудно нам, братьям, ужиться под одной крышей, — сказал мне однажды Вовка и, показав на Владимира, заговорил нарочно громко, чтобы тот услышал его. — Это такой бугай, такой бугай …. Забирай меня к себе, Шурик, пока я его в нокаут не послал.
— Уматывай, — сказал Владимир. — И чем быстрее, тем лучше. Это такой маленький идиотик, такой идиотик…. Сил моих больше нет!
Вовка переселился ко мне. Я перенес его квартиру-ящик с крохотной кроваткой и гардеробом. Два молодцеватых парня в бинокулярных очках сооружали ему спортплощадку, мастерили различный спортинвентарь. Вовка не придирался к ним, только поторапливал и был недоволен тем, что ему не с кем состязаться в беге, прыжках и упражнениями на снарядах. Ему и побороться хочется, и силой померяться. А с кем? Но жили мы с ним мирно. В институт он ходил сам, никакой опеки над собой не терпел, на неудобства не жаловался, правда, иногда привередничал в еде. В лаборатории для него сделали несколько маленьких лифтов и в разных точках оборудовали рабочие уголки. С Владимиром он отлично срабатывался, не ладили они только в быту.
Гипотеза о существовании в центре галактического ядра скопления «черных дыр» и даже праматерии, то есть осколков Большого Взрыва, нуждалась в доработке и экспериментальном подтверждении. Было установлено, что промах секций происходил во время флуктаций в галактическом ядре. Разгадкой этих процессов и занимались физики-планкеонщики, астрофизики, вакуумщики и пространственники. Были извлечены из архивов старые теории о физической сущности течения времени вспять. Где находится это необычное пространство, а точнее антипространство, как оно влияет на галактическое ядро? Тут, по словам Владимира, были «великий хаос и неразбериха». Все-таки общими усилиями нашли все замысловатые закономерности и научились предсказывать точное время флуктаций. Система была десятки раз проверена и перепроверена, пока не убедились в ее правильности и абсолютной надежности. Задача хоть и была решена, но проблема антивремени осталась.
Тогда давно подготовленный отряд специалистов для помощи Потапову и Попову было решено отправить на астероид. Владимир опять сделал попытку попасть в отряд, но туда его не включили. Вовку же приняли без разговоров. Он торжествовал:
— Ого-го! Дождался! Ты уж прости меня, браток, но ты сам меня специально для этого создал. Но поскольку я — это ты, значит и ты, можно сказать, включен в отряд, ты побываешь на астероиде в моем лице — довольствуйся этим. Забудем наши мелкие ссоры и обиды. Предлагаю больше никогда не ссориться.
— С тобой-то? С таким вредным? Ты даже сейчас надо мной издеваешься.
— Володя, это ты вредный, а не я. Мне маленькому и обиженному надо уступать.
— А меня большого и тоже обиженного, надо слушаться.
— На сколько хватает сил, на столько и слушаюсь.
В тот же день спасательно-строительный отряд поэтапно, по три человека, начали перемещать на астероид. Вовка попросился в первую группу и был в ней из-за малой своей массы четвертым. Провожали без цветов, без музыки, без напутственных речей — деловые люди «ехали» на работу, в командировку. Кто взял с собой любимую вещичку, которая бы напоминала о доме, о семье. Кто взял просто горстку земли. А Вовка собрался капитально, прихватил с собой всю квартиру-ящик с мебелью и посудой. Весь шкаф занимала колода карт для Потапова и Попова. Был еще у него специально изготовленный в одном экземпляре маленький скафандр, потому что Вовка не желал оставаться всегда на станции, он тоже хотел наравне со всеми работать в открытом космосе. Хоть он и пыжился перед стартом, и развязно хихикал, но волнения скрыть не мог.
— Прощаться не будем, — сказал он в последнюю минуту. — Мы ненадолго — туда и обратно. До свидания, мой любимый, вредный братан. До свидания все мои добрые друзья! — он протянул руку, и мы по очереди пожали ее пальцами. — До встречи, Шурик. Оставляю тебя Вовику. Будь здоров, Добрынюшка! Не вешай нос, Тока! Не грусти, Юлька! Я вас не подведу!
Ящик-квартиру вместе с Вовкой опустили в большую капсулу, в которой уже находились три спасателя. Капсула вкатилась в шлюзовое жерло камеры «Иванушка». Включились вспомогательные системы. Начался отсчет времени. Автоматика в нужный момент сработала.
— Все, — грустно сказал Владимир. — Вовка уже на астероиде. Не с кем мне теперь по-человечески поругаться, не над кем поизмываться.
— Надеюсь, теперь мы можем отдохнуть? — спросил я.
— Что ты, Санек! До отдыха ли! Мы вечно решаем откуда-то берущиеся проблемы. А вот за главную проблему так и не можем взяться.
— Какая же главная?
— Он забыл! Твое появление у нас и мое воскрешение на Никишихе. Мы только с бегемотом и разобрались. А ты говоришь отдыхать, бессовестный. Работать надо!
Да, пока я рядом с Владимиром, мне не удастся попутешествовать и познакомиться с обновленной планетой. Но я на друга не обижался, наоборот, все больше привязывался к нему. Как бы то ни было, я уже побывал в разных городах, был на Луне, на астероиде Бакан. А уж память о тропическом лесе на Амазонке внукам передам по наследству.
Я все говорю о работе и о работе. Можно подумать, что кроме работы мы ничего не знали и не видели. Нет, конечно. Просто работа была для меня главным — то, чем я жил. При желании я мог бы совсем не работать, мог бы учиться. Дай об этом сигнал — в момент все организуют, персональных учителей дадут. Но пока устраивало то, что есть. С Юлией мы по вечерам продолжали заниматься науками, играли, вели умные и неумные беседы. Если раньше я лишь в мечтах мог сказать ей «будь моей женой», то сейчас подумывал об этом всерьез. Ждал случая, когда «муха укусит».
Я и боксу уделял немного времени. Даже приходилось на играх в своей весовой категории выступать. Болельщиков было миллион, все болели за меня, а я не мог никого порадовать. Противники были техничны и сильны. Но все-таки за все проведенные бои я два раза добился победы, по очкам, конечно. Меня-то по-настоящему в нокаут посылали. А победы я добился, наверное, благодаря моим длинным рукам. Противники радовались своему поражению, и я уж подумывал, не нарочно ли они поддались. Но оказалось, что дрались они на совесть, хотели побить меня, но не получилось. Как можно от души радоваться своему поражению, не понимаю.
Через каждые два месяца и двенадцать дней, какая бы срочная работа ни была, она прекращалась и весь институт отдавал несколько дней спортивным играм, в которые обязательно входило перетягивание канатами. Горевали при поражениях, ликовали при победах. Неделю после игр вспоминали баталии и говорили, что в следующий раз они покажут биохимикам и генетикам, как надо брать призовые места.
С астероидом Жуся поддерживалась регулярная связь. Все жители планеты знали, как идет сооружение станции, какие у строителей огорчения и радости.
Наша лаборатория разрабатывала постановку нового эксперимента по расколу кА-спирали. Все-таки гибель и воскрешение Владимира до сих пор оставались загадкой, и многим это не давало покоя. Захар с Архипом по-прежнему не верили в правдивость происшедшего. Супруги Марковы высказывали мысль, что Владимир не настоящий, не рожденный женщиной Земли человек, а другой, переброшенный в наше пространство в результате сдвига каких-то вакуумных фаз перехода из параллельного мира, гипотеза о существовании которого жила уже четыреста лет. Настоящий же, земной, Владимир действительно сгорел в блок-отсеке «Аленушки».
— Может, я и впрямь из того заполошенного мира, — посмеивался Владимир. — Но разницы пока в том не вижу.
— Ты веришь в реальность параллельного мира? — спросил я.
— Как сказать, Шурка. Гипотеза хорошая, но шаткая, хотя и кое-чем подтвержденная. Миров в различных фазовых состояниях всепроникающих вакуумов может быть множество. И они есть, не сомневайся. Беда в том, что нет взаимодействия между ними. А параллельный мир особый, он симметричен нашему и тождественен ему, там живут такие же люди, в том числе и мы с тобой, и Вовка с Юлькой — все. Но если я из того мира, то значит там меня нет — симметрия нарушается.
— А, может, там находится тот, который сгорел, ты … ну, ты не ты.
— Поменялись местами, хочешь сказать, — засмеялся Владимир. — Все, Санек, может быть. Сейчас тот «я» то же самое говорит. Сногсшибательных гипотез у нас хоть отбавляй. Придет время — все раскроется, будем в гости друг к другу заглядывать. А почему ты, фантаст и мечтатель, не подаешь никаких идей?
— Да потому что действительность превосходит все мои скудные фантазии.
— Плохо. Не хватает нам с тобой воображения. Эдак и мозги могут заплесневеть.
— Володя, есть одна мыслишка, но она по-настоящему безумная.
Глаза Владимира загорелись:
— А ну-ка, живо выкладывай!
— В тот вечер, когда ты сгорел, я видел тебя во сне, мы с тобой отдыхали на Никишихе. Уж больно тот сон был живым. Я все шорохи помню, ощущаю запахи, холодную воду, тепло костра. Понимаешь? Все так четко, ясно выпукло. Вот и думаю, не сон ли тот породил тебя? Породил именно на Никишихе, в тот момент, когда видел тебя во сне.
Владимир хохотнул, замотал головой и опять хохотнул.
— Чего ржешь! — рассердился я. — Сам же говорил, что чем безумнее мысль, тем больше шансов на ее подтверждение.
Владимир моментально замолк, сдвинул брови и поскреб пальцем подбородок.
— Материализация сновидений, хочешь сказать? Сно-ви-де-ний! Это черт знает что! Послушай, Шурка, милый мой человек, а почему бы феномену не обладать этим свойством? Будь на твоем месте кто-нибудь другой, я бы и слушать его не стал. А что? Ты… Саха, а почему бы и нет?! Феномен ведь на то и феномен. Дай-ка мне свыкнуться — я есть произведение твоего сна.
— Но этого не может быть! — непроизвольно вырвалось у меня.
— О, полюбуйтесь на него, сам же…
— Ты серьезно допускаешь принципиальную возможность этого?
— Принципиально возможно все, лишь бы не нарушался закон сохранения материи. Так, так, так, — Владимир прищурился. — Ничего в мире не исчезает бесследно. Саморегулирующая система в виде твоего мозга излучила сгусток закодированной энергии, несущей информацию о моем организме, точнее, образе. Но ведь это всего лишь голый образ, в нем не может содержаться информации об атомарном устройстве организма. Заковыка, Санек, заковыка. Тут что-то другое. Подумать надо.
— Опять будешь молчать? Сам начнешь докапываться?
— Не сам и не буду. Материализация сновидений мне не по зубам. Добрыня, где Добрыня?
— Я здесь, — откуда-то выскочил Добрыня и по виду Владимира, определил. — Опять идея?
— Мысль! Не смейся, или разозлюсь.
— Я не смеюсь, говори.
— М-м, не скажу. Надо собрать народ, мы удивим его и тебя заодно. Видишь как я хорошо перевоспитываюсь.
Весть о том, что Владимир хочет сделать сообщение, всколыхнула весь институт. Люди знали, что Володя преподнесет что-то интересное, и быстро собрались в сквере.
— Есть мысль, — начал Владимир, — не моя мысль, Саша подал ее, — и он рассказал о нашем дерзком предположении. Некоторое время все молчали, то ли пораженные услышанным, то ли из вежливости, то ли думая, что мы не в своем уме, и жалели нас.
— Шутка не получилась, — иронически ухмыльнулся Добрыня.
— Это уж слишком! — сказал Захар.
— Нет смысла говорить об этом.
— Так, — ничуть не смутился Владимир. — Трое уже высказались «против». Теперь кто «за»? У кого передовые соображения?
Вперед вышел Тарас, рукой пригладил волосы на голове.
— Забавно. Все, что ты, Володя, красиво изложил, похоже на фантастику. По крайней мере, у нас нет никаких научных предпосылок для материализации сновидений, мы не можем хотя бы в общих чертах объяснить или представить механизм этого явления, процесс образования такого сложнейшего создания природы, как человек, на основании лишь того, что Александр увидел его во сне, да еще определенной личности. А если ему приснится Наполеон, значит, он тоже должен объявиться у нас? Ведь процесс сновидения неуправляем. А вдруг приснится всемирный потоп — будет потоп? А, не дай бог, приснится, что Луна упала на Землю. Вот вам и конец света! Я полагаю, что на этот раз Володя перегнул. Хотя, честно говоря, хочется верить ему.
Юлия резко вскинула руку и быстро поднялась.
— Безусловно, мысль о материализации сновидения кажется нам дикой и научно не обоснованной. Это сравнимо с чудом. Но если бы нам полгода назад сказали, что человека можно будет уменьшить в семьсот раз с сохранением всех его индивидуальных черт и памяти, мы бы тоже сказали, что это — фантастика. Однако наш Вовка живет и здравствует, сейчас на астероиде отрядом командует. Но разве не чудо, что наш Саша прибыл к нам из двадцатого века. А его способности принимать в сферу своего биополя тела из кА-спирали. Вспомните бегемота, орангутана… А практически мгновенно совершать путешествия за миллиарды километров, на что ученые того же двадцатого века сказали бы, что это невозможно. Для нас же это становиться обыденным делом. Так почему мы отрицаем даже принципиальную возможность материализации сновидений?
— Не равняй одно с другим, — поднялся симпатичный мужчина из второй лаборатории. — По какому закону на земле может появиться, скажем, приснившееся Александру некое фантастическое существо, которого вообще нет во Вселенной?
— Минуточку, Коля, — спокойно сказал Владимир. — Наш Александр уверен, и я согласен с ним, что исходя из бесконечного числа разнообразий взаимодействий и явлений во Вселенной, все воображаемое человеком и невоображаемое должно где-то существовать.
— Позвольте мне, — тихо сказала незнакомая мне маленькая пухленькая женщина. — Да, Александр, как физическая система, несомненно, обладает удивительным свойством каким-то образом взаимодействовать с кА-спиралью. Но маловероятно, чтобы он обладал еще и способностью влиять на материализацию сновидений. В то же время объяснить чудесное воскрешение Владимира чем-то другим мы не можем. Допустим, что при сильном нервном потрясении, вызванным смертью Владимира, в организме Александра сработало скрытное, неизвестное нам образование. Электрическая активность клеток головного мозга во время сна чрезвычайно мала, а излучаемая ею энергия ничтожна, тем не менее, она есть, она может быть остронаправленной, ее можно усилить в миллиарды и триллионы раз. Информацию об устройстве всего организма она, конечно, содержать не может, но зато может вызвать реакцию в небезызвестном, пока гипотетическом биополе Рагози, где хранится вся информация об активной протоплазме нашей планеты. Смодулированная таким образом энергия вызвала ответную реакцию в биосфере, и на том месте, где Александр видел Владимира во сне, то есть на Никишихе, из местных атомов воссоздалась мыслящая протоплазма в лице Владимира. Явление не правдоподобное, уникальное, но пока другого объяснения ему нет.
— Этому подвержено только живое существо? — спросил Тарас.
— Очевидно.
— Никакого биополя Рагози нет, — убежденно сказал Владимир. — Я не протоплазма! Материализоваться должно все, что Шура видел во сне. В противном случае, я бы «родился», как положено, голеньким. Ты, Саня, говоришь, что сон твой был как наяву. Вспомни, что тебе еще приснилось?
— Обычный фон: заросли, вода, камешки. Если и это тоже материализовалось, то, наверное, стали гуще заросли и больше камней.
— Это мы проверим. Напряги память, может еще что видел? Предмет, вещичку?
— Птичку видел.
— Ну, птичку мы не найдем, она не будет нас ждать. Еще что?
Мне пришлось напрячь память. И вспомнил, что мельком видел возле затухающего костра пустую бутылку, вроде бы, из-под пива. Я неуверенно сказал об этом.
— На Никишиху! — вскричал Владимир. Вдруг он хлопнул себя по бедрам. — Вспомнил! В ту злополучную ночь, когда я материализовался на Никишихе, на мне не оказалось нижнего белья. А сейчас это объясняется очень просто: Санька не мог видеть во сне нижнего белья, поэтому оно и не материализовалось. Разве не так? На Никишиху!
Большинство еще не верило в нашу безумную мысль, однако все бросились заказывать мышонков. Биотранспорта всем не хватило, мужчины уступили место женщинам, молодые — тем кто постарше, а кто был полегче, сели вдвоем на мышонка и дружно двинулись на Никишиху. Владимир лихо мчался впереди, показывая дорогу. Перед речушкой он остановился и попросил не лезть всем сразу, сперва он обследует место отдыха со мной. Прибывшие расположились полукругом.
— Обратите внимание на эти заросли, — радостно сказал Владимир, — Видите, сколько в них засохших веток. Их здесь не было. Они приснились Саше как заросли, но только без корней, поэтому и погибли.
— В каком месте ты «родился»? — спросил Добрыня.
— Точно не знаю, темно было, но где-то здесь. А вот и пепелище от нашего костра. Но никакой бутылки нет. Странно и непонятно.
— А вон еще одно пепелище! — крикнул я. — И… и бутылка там.
— Где! — крикнул Владимир и подскочил к пепелищу, которого здесь раньше не было. После изучения местности он заявил:
— Трава вокруг не помята, следов нет, значит, этот потухший костер тоже материализовался, ведь Саша видел его во сне. Здравствуй, бутылочка! Ах ты моя родная! — он поднял бутылку и потряс ею в воздухе. — Вот вам доказательство! Можете убедиться, пощупать. Прошу по одному. Стоп, я ее понюхаю, — он приставил горлышко к носу. — Ничем не пахнет, без пробки выдохлось.
Доказательство было убедительным. Конечно, второй костер мог развести кто-нибудь отдыхающий, но маловероятно: пепелище на неудобном месте, на косогоре, и такое чистенькое, аккуратное. Бутылка же произвела настоящий эффект. Из зеленоватого стекла, классической формы, с плавным переходом в продолговатое с кольцеобразной канавкой горлышко. Таких бутылок здесь не делали. Желтая наклейка «Пиво жигулевское», внизу — мелким шрифтом «Читинский пивзавод» и штамп даты розлива, правда, как всегда, с размазанными цифрами.
— Невероятно! — прошептал Добрыня.
— Потрясающе! — сказал кто-то рядом.
— Внимание! — поднял руку Владимир. — Это прекрасно, но это и печально, я имею в виду свое происхождение. Подумайте хорошенько и скажите честно: я тоже, как и Вовка, не женщиной рожденный человек. Как таковой, я вообще не рожденный. Так человек ли я?
— Человек! — закричали все.
— Спасибо! — Владимир заулыбался, но мне показалось, что улыбка его была фальшивой.
Бутылку отдали на экспертизу, которая установила: бутылка изготовлена из тарного стекла, полученного на основе двуокиси кремния с примесью алюминия, магния и кальция — это старинное стекло. Бумага этикетки получена из целлюлозы, которую уже не изготовляют двести лет, а напечатана наклейка способом офсетной печати полиграфической краской из органических пигментов и олифы, что так же давно не делается. Тем не менее, бумага изготовлена два года назад, а напечатана наклейка всего месяц назад. Последние сомневающиеся вынуждены были признать факт материализации моего сновидения.
— Ну, Шурка, — восхищенно сказал Владимир, — ты не феномен, ты — бог!
— Не чувствую этого. Я уже привык ничему не удивляться.
— Одно плохо, Шурка. Что бы там не говорили, но получается, что я не человек, я суррогат. Хуже протоплазмы, Санечек.
— Ну, Володя…
— Не надо, Шурка. Вот что я скажу: в материализацию сновидений я хоть и верю, это факт, но разумом не воспринимаю. Все-таки здесь что-то не так, кто-то вмешивается в наши дела. Причем сразу и не поймешь, то ли помогает нам, то ли пакостит. Я не знаю, кто там сгорел в «Аленушке», но знай, что я — самый настоящий, папин и мамин — в этом мы еще убедимся.
— Володя, в этом я не сомневаюсь. У меня еще одна безумная мысль появилась: не являюсь ли я сам порождением своего сна?
— Ну, ты даешь! Ты что, сам себя видел во сне?
— Не помню. Может, когда сильно болел, то и видел.
— Не знаю, Саня. Если бы умер от рака в двадцатом веке, это было бы подтверждением твоей новой мысли. Может, ты и в самом деле умер, тебя хоронили. Разве найдешь сейчас твою могилу. И архивы тех далеких времен вряд ли сохранились. Но попробуем все-таки узнать, может, свидетельство о смерти откопаем. Мы бы тогда всю свою программу пересмотрели. Да, Шурик, головоломка на головоломке. Эх, жалко, что рановато мы на свет появились, наука еще так слабо развита, ничего-то мы еще не знаем, ничего не понимаем. Если хочешь знать, настоящая Большая наука только зарождается. Все у человечества впереди. Но лет через триста какой-нибудь Егор, для которого материализация сновидений будет обычным управляемым процессом, скажет, что ничего они не знают и не понимают, и что настоящая наука только зарождается. А еще лет через пятьсот какой-нибудь Акакий скажет…. Ты понял меня? В то время будут такие проблемы, которые мы сейчас даже самой изощренной фантазией вообразить не можем.
Я и сам об этом не раз думал. Трудно представить, что будет на Земле через пятьсот лет? А через тысячу? А через миллион? А через миллиард лет, наконец?! Фу, даже жарко стало. Этого, пожалуй, и сверхгениальный ум предсказать не может. Я, например, своим примитивным умишком думаю, что в то далекое время человек так и останется человеком с присущими ему заботами и радостями, разве что на высшем уровне, вечным стремлением к счастью, познаниям, неудовлетворенностью собой. Человек будет как одна нация — землянин, будут и смешанные нации в космических масштабах, своеобразные межзвездные и межгалактические «мулаты» и «метисы», будет единая вселенская сверхцивилизация. А наука будет… ой, ой, ой какая, а, может, и она в их понятии будет только зарождаться. Эволюция, безусловно, изменит облик человека, но он не станет уродом, этаким громадным мозгом. Совершенствуется только прекрасное и необходимое — любовь, чувства, стремление к неизведанному и физическому совершенству. Жить люди будут по тысяче лет, это уж точно. Ну, понесло, размечтался. О настоящем думать надо. Хорошо это или плохо, что обладаю еще одним даром? По-моему, пока ничего хорошего нет. Я стал бояться спать — а вдруг присниться какая-нибудь абракадабра и потом материализуется. Будет людям житье отравлять. А вдруг приснится взрыв водородной бомбы! Это же смерть, разрушения, я и сам под этот взрыв попаду. Я старался засыпать с мыслью о чем-нибудь веселом и смешном, но всегда подсознательно страшные мысли вылезали на передний план. Однажды мне приснилось, что у Юлии оторвало обе ноги. Она катилась ко мне на низенькой коляске, отталкиваясь руками от земли. Я проснулся в холодном поту и больше не мог заснуть, мне почему-то казалось, что сон материализовался. Юлия проснется, а у нее нет ног! Не переживу! В шесть утра я был у нее дома, не решаясь зайти туда. И два часа сам не свой ходил вокруг да около и не мог найти себе места. Когда же увидел Юлию, выходившую из дома здоровой и невредимой, сразу как-то обмяк и в коленках появилась слабость.
За обследование моего организма опять взялись ученые. Мне это уже надоело, и я прямо сказал им об этом. Меня сразу отпустили. Но, понимая важность обследования, я вернулся и сказал:
— Валяйте, изучайте.
Совсем обжился, для всех своим человеком стал. Моя короткая фраза ученым очень понравилась. Начались поездки по городам — Новосибирск, Тула, Калькутта и миллионный город на Чукотке Глагойя. Искали во мне хоть какие-нибудь отклонения от нормальной деятельности человеческого организма, за что можно было бы зацепиться. Меня просвечивали, гипнотизировали, пичкали снадобьем, крутили и вертели — тщетно, все было в пределах нормы, человек как человек. Записывали на мезолентах мои сновидения, анализировали их, изучали. Разложили всю деятельность организма и мозга на математические кривые и формулы, но ничего не нашли, никакой зацепки. Тогда заговорили о проведении эксперимента по материализации сновидения. Для этого требовалось сильнейшее нервное потрясение, равносильное тому, которое я получил при «смерти» Владимира в блок-отсеке «Аленушки». Это было сделать не трудно. Но я честно признался, что боюсь, что мне обязательно приснится нечто ужасное, могущее привести к катастрофе, я не могу предвидеть и сделать собственный сон по заказу. С моим предчувствием считались. Если имелся риск, то эксперимент, каким бы он ни был важным и нужным, не ставился. Владимир бы, пожалуй, ни на что не посмотрел, нашел бы способ нервно потрясти меня. Но ведь он может сделать такое и втихомолочку, тайком. Президент Академии, хорошо зная слабости Владимира, вызвал его по видофону и обстоятельно поговорил. Владимир скорчил кислую физиономию и дал слово в этом плане ничего не предпринимать.
Обследование заканчивалось. Энергетическая фабрика в виде мозга человека чрезвычайно мала, ее можно «взвесить» лишь разложив мозг на атомы и молекулы, что фактически и сделали. Это тоже ничего не дало. Ученые с сожалением вынуждены были признать, что бессильны объяснить мой феномен. А мне по-прежнему казалось, что он связан с космическими причинами, с другим разумом — это его проделки.

Комментариев нет:

Отправить комментарий